Кругом горы в золотистой дымке, впереди все та же сплошная зеленая аллея, что не покидает нас от Тунгуаня.
Перед Сианьфу дорога становится хуже. Мы сильно запаздываем. Наконец, видим огромные башни пекинского типа. Мы приближаемся и въезжаем в Сианьфу — самый далекий пункт нашей экспедиции.
Проезжаем первую стену. Скачем в телеге по каменным плитам, которыми выложена улица. Вторая стена — огромная, толстая, с башней наверху. Совсем Пекин. Надпись по-китайски и по-маньчжурски. Маньчжурский город, отделенный от прочего старой стеной, носит характер официальный. Всюду желтые, белые, синие флаги[67], посты и караулы.
Навстречу похоронная процессия. Впереди толпой идут хэшаны в красно-желтых балахонах и даосы в синих балахонах с начертанными на них гуа. Идут себе рядом и... ничего. Европейцу, привыкшему к религиозной сектовой грызне, это кажется весьма странным.
Все здесь напоминает Пекин. Женщины маньчжурки, так же как в Пекине, носят свою любимую прическу с «двойной ручкой» и не бинтуют ног.
Прогромыхав мимо огромной башни колокольни, довольно изящной и легкой архитектуры, сразу оказываемся в богатом городе. Большие лавки завалены зеленью, фруктами. Здесь, говорят, обилие плодов земных.
Останавливаемся в маленькой гостинице. Начинается история с деньгами: таэль и чохи, двойной пересчет, путаница страшнейшая.
Проходя мимо тяньчжутан, католической миссии, видим у ворот миссионера, распоряжающегося строительными работами. Радостно бросается к Шаванну: оказывается, они виделись в Париже. Приглашает войти, хлопочет. Зовут его патер Морис. Приходят и другие «пэры»: испанец, хохотун, декамероновский тип, немец епископ, англичанин. Все францисканцы. Одеты в китайские костюмы, головы бриты, носят косу. Говорят между собой по-латыни и по-китайски. Любопытный склад жизни.
Угощают кофе. Из просторной столовой окно с вращающейся перегородкой ведет в кухню, куда патер Морис делает заказ о кофе. Отвечает женский голос: сестры заведуют кухней...
Идем осматривать госпиталь. Большие, безупречно чистые комнаты, койки без матрацев. Больные женщины бухаются в ноги. Две сестры, бельгийка и француженка, сетуют на то, что их европейская медицина не может все-таки побороть китайскую: немногие идут сюда лечиться. Это и понятно. Медицина — наука утилитарная: кто мне поможет, тому и верю.
Идем в только что выстроенную капеллу. Она расписана китайским художником, что сразу же заметно по фантастическому пейзажу на европейские темы.
Отцы уговаривают обедать с ними. Сегодня — пятница, и отцы едят только рыбу, яйца и зелень, но пиво зато дуют вовсю. Спрашиваю: постится ли их китайская «паства»? Отвечают уклончиво. Я думаю, что при той исключительной умеренности в еде и при ее растительном однообразии (лапша и соленые овощи — на севере и рис с несложной приправой — на юге) посты китайцу более чем не нужны. Да и китайская религия никогда не наседала на него так свирепо, как в Европе. Постятся только те, кто находится под контролем буддистов-монахов. Между прочим, скоромным у них считается и рыба, и всякое масло, и горячее, и... чеснок.
За столом патер Морис разглагольствует о китайских суевериях, в которые он, конечно, включает все китайские религии и вообще все китайское. О своих католических суевериях патер умалчивает, ибо в них, по его мнению, почивает истина... Я не утерпел и высказал ему свое отношение к этому вопросу. Патер нашел у меня развитый интеллект и неразвитую нравственность...
Затем францисканцы набросились на здешних протестантских миссионеров. Любопытно видеть, как секты христианства ведут между собой в Китае войну. Китайцы, надо думать, недоумевают.
Вообще, наблюдая христианство в Китае, вижу, что Европа, израсходовав колоссальные суммы на «евангелизацию темного Китая», не только не заменила, как надеялась, старые китайские религии, а лишь добавила еще всяческого сумбура и хаоса.
Между прочим, за столом был рассказан инцидент с двумя греками, изгнанными из Ханькоу за убийство и приехавшими в Сианьфу промышлять шантажом, говорящим бюстом и игрой. Действительно, подобные наезды не слишком способствуют «европейскому престижу».
31 августа. Идем в мечеть. По дороге сопровождающий нас слуга из гостиницы, мусульманин, охотно рассказывает о своем житье. Женщины в храм не ходят. Жены ахунов не показываются на улицу. О том, как надо убивать животных, смотря по сезону и породе животного, объяснял мне долго и путано. Видно, вопрос этот еще не вполне ясен.
Мечеть большая, крыта синей черепицей. Снимаем обувь и входим внутрь. Просторно и темно. На стенах висят карты святых мест Аравии. Внутри, в алтаре, очень красивый узор стен, вполне выдержанный в арабском стиле, с надписями типа: «Очищай плоть, будь добродетелен», «Милость ислама — всем живым существам», и т. п. «Нет бога кроме бога» фигурирует во главе их. Однако тут же читаю: «Необходимо помнить, что сердца людей опасны, а стремление к истинному пути ничтожно». Эта фраза, взятая из древней китайской легенды о первых мифических императорах Яо, Шуне и Юе, стала, таким образом, заповедью и в религии мусульман.
67
Маньчжурские войска, являвшиеся своеобразной императорской гвардией, имели деление на восемь знамен: желтое, желтое с каймой, белое, белое с каймой, синее, синее с каймой, красное, красное с каймой. В Сианьфу были расквартированы войска разных знамен, и каждое войско от своего знамени выставляло посты и караулы.