Заклинание пишется всегда единым почерком, с дыханием, запертым на все время движения кисти по бумаге. Перед тем как писать его, читается про себя еще особое заклинание для кисти, туши, тушенницы и вообще инструментов, необходимых для выписывания заклинательных узоров. Мастеров этого искусства я встречал во время нашего пути, неоднократно и наблюдал сам процесс этого священнодействия. Однако существует и иной вид заклинаний, относящийся непосредственно к фольклору и имеющий весьма широкое распространение в быту. Это те заклинания, которые произносят обычно у себя дома суеверные люди, особенно, конечно, женщины, по причинам частного порядка. Так, например, если пропала собака и есть подозрение, что ее украли, то следует произнести следующее заклинание: «Кто украл собаку мою? Если вор продал ее и на выручку купил еду, то пусть спазма перехватит его горло и он подавится; если купил рыбу, то пусть кость застрянет в горле. Если же убил собаку, то да пошлет Яньло-ван — владыка ада, злого духа, чтобы схватить вора, заразить его дурной болезнью и довести до смерти. Да предстанет он тогда перед подземным судом вместе с моей собакой. Если ты, человек с черным сердцем, семя вора, корень вора, не вернешь мне мою собаку, то днем и ночью буду проклинать тебя».
Возчик Чжэн знает образцы таких заклинательных выражений, часто весьма образных, буквально на все случаи жизни.
19 сентября. Приближаемся к знаменитым в Китае местам — родине великого китайского историка Сыма Цяня и шаньсийскому Лунмыню — Драконовым воротам[69], находящимся всего в 20 ли друг от друга.
По дороге нам предстоит одолеть еще один барьер в виде оврага, о котором уже давно наслышались всяких ужасов.
Подъезжаем. Впереди стоят отчаянно перегруженные телеги: это окружной полицейский едет в Ханьчэн. Долго тянется спуск этих телег по невозможной дороге: рытвины, ямы и тому подобные прелести. Затем начинается подъем. Быки и мулы не могут втащить телегу. Отгружаются вещи, и люди втаскивают громоздкие сундуки в гору, на которую мы с Чжоу почти с пустыми руками и то еле взошли. Затем — наша очередь. Шестерка мулов, подгоняемых кнутами и отчаянными криками возчиков, вытягивает телегу за телегой.
Наконец, добираемся до знаменитой Сымачэн, стены рода Сыма. На горе видим красивые строения, высящиеся за прочной зубчатой стеной. Это Тайшимяо — храм Великого историка. Хорошая каменная лестница ведет к этому храму, имеющему вид крепости. Все чрезвычайно солидно и стойко.
Шаванн, воспламенясь энтузиазмом знатока Сыма Цяня, хочет сейчас же идти осматривать храм. Но уже темнеет. Приходится отложить визит до завтра. Долго и преинтересно беседуем с Шаванном. О Сыма Цяне он может говорить бесконечно: это его стихия. С огромным наслаждением слушаю его вдохновение и поучаюсь. В такие минуты Шаванн незаменим.
Шаванн относится к тому, увы, далеко не частому типу европейских ученых, которым их объективное отношение к китайской науке позволило встать в один ряд с китайскими исследователями, принеся свой метод, но целиком усвоив их науку. Шаванн не только дал блестящий и достойнейший перевод историка Сыма Цяня, но и объяснил его, представил ученому миру историков Европы, введя его в их мир и дав ему перерасти свое местное значение. Сыма Цянь трудами Шаванна восстал как мировая величина, с которой считается всякий историк-некитаист, когда ему нужно получить точное знание и понимание основ китайской культурной истории[70].
Китайская наука истории специфична. Отец ее — Конфуций. Героические предания, зафиксированные в первом историографическом памятнике, называемом «Шу», т. е. «Писания», дошли до Конфуция, пленили его, вошли в его проповедь, но зато были им своеобразно редактированы, — попросту сокращены. То, что было отброшено Конфуцием как ненужное, отошло неизвестно куда, вернее всего, опять в предание, но уже апокрифическое, и воскресло вновь уже значительно позднее.
В «Писании» («Шу») лапидарным архаичным языком повествуется о первых (по счету Конфуция) государях Китая — основателях культуры и цивилизации. Так, Конфуций начинает свой сборник с императора Яо, царствовавшего сто лет, основавшего династию, но в преемники свои избравшего Шуня, как самого достойного, а не одного из своих многочисленных сыновей.
69
Лунмынь в Хэнани, знаменитый своими гротами, и Лунмынь в Шаньси — это простое совпадение названий, неудивительное в стране, где культ дракона столь широко распространен.
70
Представление об исторических трудах Сыма Цяня советский читатель может составить по книге: Сыма Цянь,