Мне не хотелось губить души, делать людей несчастными из-за их глупости. Я смирился с волей Аллаха и исполнял свой долг безо всякого интереса. Ведь недаром говорят: разве змея порождает кого-нибудь, кроме змеи?
Узнав, что полный достоинства молодой господин проявил великодушие и попросил не величать его хозяином, я несказанно удивился. Также он пожелал узнать моё имя.
– Заир – так меня звали при жизни, – отвечал я.
Льюис не торопился с первым желанием. Услыхав, как я дивлюсь, что господину совсем ничего не нужно, когда бы он мог пожелать многого и ещё больше, повелитель деловито ответил:
– Ещё не решил.
Каждый из моих хозяев за неделю преуспевал придумать хотя бы одну щедроту Аллаха. Господин Льюис лишь записал обо мне и о нашей встрече и сделал несколько искусных рисунков меня и лампы.
– Разве учёный муж не желает признания? Разве не хочет обрести славу, чтобы во всех странах его уважали и ценили? – как-то воскликнул я.
Господин устало оторвался от письменного стола, поправив соскользнувшие очки (теперь я уже знал, как называется сей предмет) указательным пальцем и хихикнул. Слабый огонь свечи на миг отразился в стёклах.
– Этого я и сам добьюсь. Говорил же, что не планирую расходовать такую ценную возможность на мелочные прихоти, – сами слова были крайне надменными, но тон вовсе так не звучал. Хозяин искренне верил в будущий успех. Да укажет ему Аллах правильный путь!
Тут же он вернулся к работе, а мне осталось лишь наблюдать за исследованиями и записями в этом крошечном месте, где за монеты дарят покров для ночлега – номере гостиницы, где даже духу, привычному жить в лампе, было тесно.
Я чувствовал, что всё больше меняюсь сообразно этому времени, куда волею Аллаха мне было суждено попасть, и даже мысли мои стали меняться. Во мне пробудился интерес.
Спустя несколько дней Льюис поведал, как собирался воспользоваться первым желанием. Меня поразила его изобретательность. Итак, согласно первому желанию, я должен был делиться с ним всеми познаниями, собранными за долгую жизнь, рассказывать о тех событиях, свидетелем которых стал. То, о чём не знали историки, всяческие тайны и позабытые самим временем чудеса былого – теперь я не мог ничего скрыть от хозяина.
Я привык, что первое желание обычно касается золота. Что говорить, моим первым желанием было избавить родню от бедности. Каждый выбирал самое ценное, этот человек не только предпочёл знания, но и поставил их на первое место.
Господин старательно записывал мои разъяснения. Нередко мы обсуждали ту или иную вещь. Очередная крупица опустилась за хрупкостью стекла песочных часов с особым сиянием, когда я осознал, что мне невероятно интересно беседовать с Льюисом. Начал замечать, что рассказывал о чём-либо не по приказу, а потому что нуждался в беседе. Ни один из прежних хозяев не разговаривал со мной как со смертным.
Историк похаживал, размышляя, хмурил брови, перелистывал книги, чесал затылок, громко возмущался, иногда хохотал, откидывая голову назад, и твердил: «Поразительно», «просто восхитительно». Он не уставал восторгаться и изумляться, словно дитя. Любознательности археолога не было предела. Ни один сосуд не вмещает в себя больше своего объема, кроме сосуда знаний – он постоянно расширяется. Так гласит мудрость, и этот человек был тому подтверждением.
Постепенно, как катящийся нитяной клубок, наши разговоры стали превращаться в его расхваливание своего века и гордость тем, что мир развивался стремительным ходом. Отчего-то Льюис считал важным поведать мне об открытиях, обычаях и особенностях современности.
Как-то раз господин попросил меня встать напротив прямоугольной коробки на подставке. Сам же, запрятав голову под тёмную ткань, немного повозился и тут же оказался рядом со мной, осведомив:
– Улыбнись, сейчас вылетит птичка. И не двигайся.
Я не шевелился, но пташки так и не узрел. Вместо этого мелькнул яркий свет, будто белое пламя вспыхнуло. Позже Льюис объяснил, для чего устройство, и показал, что получилось.
– Погляди-ка, Заир, – он восторженно преподнёс мне идеально ровный клочок папируса-бумаги.
Листок оказался с рисунком, на котором я увидел себя рядом с улыбающимся Льюисом. Правда, яркие цвета моих одеяний совершенно утерялись: зелёная жилетка, синие шальвары, оранжево-желтые моджари2 и золотые браслеты были серыми. Зато татуировка на моей голове виднелась хорошо и очень чётко. Таких точных портретов я никогда не видал прежде, потому согласился, поклявшись небом, что дивная коробка – истинно чудо из чудес.
2