Наша сеньорита Аида была весьма изящна и миловидна, и эти качества свойственны большинству ее соотечественницам. В ее родословной испанские конкистадоры и индейские предки занимали равное место. В Сальвадоре доля индейцев в составе населения уже не так велика. Здешние индейские племена оказали испанским войскам под командованием Педро де Альварадо, двигавшимся из Мексики через Гватемалу, ожесточенное сопротивление, во всяком случае гораздо более сильное, чем мирные киче[10] в Гватемале. И Педро де Альварадо, а особенно его брат Диего, известный своей бесчеловечностью, жестоко им за это отомстили. Этим объясняется очень низкий — в противоположность Гватемале — процент чистокровных индейцев в населении страны[11]. Кстати сказать, вышеназванный дон Педро двинулся из Мексики в свой 1500-километровый военный поход всего лишь со 120 испанскими всадниками и 300 пехотинцами. Легко себе представить, много ли осталось у него людей к тому моменту, когда он, почти уже завершая свой поход, достиг сердца Центральной Америки. И тем не менее эта горстка людей смогла с помощью немногочисленных индейских вспомогательных войск в корне изменить историю и характер заселения этих областей. Страна, издревле принадлежащая индейцам, стала здесь исключительным достоянием испанцев и их чистокровного или смешанного потомства. В Коста-Рике почти полностью отсутствуют даже метисы[12]. Однако это объясняется тем, что в этой части Центральной Америки почти не было индейского населения и испанцы с самого начала стали единственными хозяевами незаселенной земли.
Что в особенности усилило мои симпатии к сальвадорским дамам, это настойчивость, с какой они противопоставляли всем усилиям иностранных чулочных фирм расширить рынки сбыта свою старую привычку ходить без чулок. В Мексике, например, дело обстоит совершенно иначе. Там каждая женщина, которая хоть сколько-нибудь заботится о своей внешности, придает чрезвычайное значение самым тонким и дорогим чулкам. Сальвадорские женщины, напротив, запросто и с гордостью показывают свои красивые загорелые ноги и при этом, разумеется, дают своим тщеславным сестрам ни севере много очков вперед. И в своем поведении они намного свободнее, хотя католическая церковь в Сальвадоре отличается не меньшей строгостью и нетерпимостью, чем в Мексике. Их можно даже встретить — что полностью исключено в Мексике — сидящими без мужчин в кафе или баре с сигаретой меж тщательно накрашенных губ. А то, что они и здесь без стеснения потягиваются, зевают, вообще держат себя, как подсказывает им их вкус, — ну что ж, видно, таковы здешние нравы. Когда они встречают на улице подруг или знакомых, они нередко останавливаются целыми группами где придется, пусть хоть на самом людном перекрестке. И никому не приходит в голову возмущаться этим — каждый вежливо обходит препятствие, даже если у дам разговоров на целый час.
В этом смысле латиноамериканцы повсеместно отличаются какой-то необыкновенной внимательностью или, лучше сказать, уважением к действиям и желаниям других людей. На одном из оживленных перекрестков в центре Сан-Сальвадора я ежедневно видел одну женщину. Она сидела на тротуаре, расстелив платок и выложив на него кое-какие вещи для продажи. Рядом на жалком одеяльце лежал на спине грудной младенец, его маленькие черные как уголь глазенки смотрели прямо вверх, на бурлящий вокруг людской поток. Каждому прохожему приходилось уклоняться в сторону, чтобы не наступить на этот маленький табор, и каждый делал это без всякого возмущения. Ни один полицейский не отважился бы прогнать их отсюда. Мне вспомнилась подобная картина, виденная в Гаване. Там, в толчее Муральи, где пешеходы движутся буквально впритирку друг к другу, какой-то человек, стоя на бровке тротуара, держал на вытянутых руках картонный ящик с молодыми щенками. Я протиснулся в подъезд какого-то магазина, чтобы посмотреть, как будут развиваться события. Правда, за все то время, что я наблюдал за ним, этот человек не нашел покупателей для своих собачонок, но и никто не гнал его оттуда, где ему вздумалось встать, — ни простые прохожие, ни полицейские.
Кстати о полицейских: в Сальвадоре недостатка в них не ощущалось. Одетые в серые бриджи и изящные полусапожки, в форменных серо-голубых рубашках и фуражках, вооруженные кроме пистолета нередко еще огромными мачете в кожаных ножнах с красивой бахромой, они так и кишели повсюду. Если прибавить не менее многочисленных солдат, получалась целая орава блюстителей порядка и защитников государства, куда как достаточная для двух миллионов жителей. Все это плохо вязалось с утверждением тогдашнего диктатора — президента Осорио, что в его стране нет недовольных и царит полный порядок. Или это воинство следовало понимать как замаскированные резервы в руках североамериканских стратегов для борьбы против «коварного врага»? Довольно несоразмерным для маленькой страны с ее незначительной гражданской авиацией выглядел также и только что построенный вблизи столицы обширный аэродром, оборудованный по последнему слову техники. Воля могущественных покровителей на севере континента была здесь законом. Я невольно сравнивал это угодничество со стандартной концовкой, которой в этой стране завершаются все вежливые письма: «…Соблаговолите, милостивый государь, положить меня у своих ног и рассматривать меня как Вашего неизменного друга и слугу…»
К ужасу и смятению господствующих классов, дрожащих за свои исконные привилегии, «коварный враг» зашевелился тут и там, во всей Латинской Америке: и по соседству, в Гватемале, и чуть подальше, на Кубе, в Колумбии, Венесуэле и даже в Панаме, которую Вашингтон привык рассматривать совсем как новую звезду на американском флаге. Как раз в дни моего пребывания в Сальвадоре, в конце мая 1953 года, буржуазная пресса США, а следовательно, и «покорно лежащего у ног слуги» была полна сообщениями о «левых течениях» в Гватемале и угрозами в их адрес. Само употребление в дискуссиях таких понятий, как «социальная проблема», «социальная необходимость» и уж тем более «прогрессивное развитие», стало чрезвычайно опасным, ибо в них усматривалась неблагонадежность. По настоянию Пентагона в Манагуа с великой поспешностью была созвана конференция министров соседних с Гватемалой, этим «красным вертепом», государств. Газеты и радио соревновались в дикой клевете, и та самая страна, которую еще вчера ловкие бизнесмены превозносили как «заветную мечту туристов», вдруг превратилась в «притон гнуснейших бандитов», куда никто не может вступить без риска для жизни. Поучительно было наблюдать эту паническую реакцию на решение гватемальского правительства Арбенса вернуться в своей стране к более справедливому распределению земли, причем с компенсацией за земельные излишки, которые предполагалось частично изъять у крупных американских банановых компаний в пользу голодающих безземельных индейцев. Не удивительно, что вокруг этого «очага коммунистической заразы» повсюду, где нажим янки был достаточно сильным, громко бряцало оружие.
Даже перед нашим сугубо мирным институтом каждый вечер появлялось двое бравых, до зубов вооруженных воителей с наисовременнейшими многозарядными винтовками и туго набитыми патронташами. Наскоро произведя обход, они, как были, в сапогах и при шпорах, блаженно растягивались на куче гравия перед гаражом, покуривали сигареты, любовались звездами и хвастались друг перед другом своими любовными приключениями. Впрочем, эта надежная охрана была введена не без особой причины: однажды ночью кто-то вынес из института все стулья, преспокойно погрузил на грузовик и увез в неизвестном направлении.
За несколько дней до моего прибытия в стране праздновался Диа де ла крус — день креста. В городах и селах перед многими домами стояли деревянные кресты, обвитые белыми полотнищами. Они были украшены флор де майо, или майским цветком, — большими белыми цветами дикорастущего оконита, распространяющими сладкий, дурманящий аромат. И на другой день после праздника в маленьких городах и деревнях еще можно было встретить процессии, двигавшиеся по улицам с пением и зажженными свечами, — дети в своих лучших костюмах, хорошо одетые рядом с жалкими босоногими женщинами, дочерна загорелые мужчины. Все здесь было проникнуто строго католическим духом. Множество церквей, некоторые из них очень роскошные, должно быть поглощали изрядную долю народного дохода. Знакомиться с названиями населенных пунктов здесь все равно, что перелистывать святцы. Начиная с названия страны Эль Сальвадор, что означает Спаситель, и ее столицы Сан-Сальвадор — Святой Спаситель, дальше идут Дульсе-Номбре-де-Мария (Сладкое имя Мария), Номбре-де-Хесус, а за ними святые Иосиф, Петр и Себастьян, Августин и Винсенс, Рафаэль и Георгий, Лоренс, Стефан, Рамон и Мартин, Дионисий, Иаков, Франциск и Исидор, затем Санта-Ана, Санта-Роса, Санта-Текла и так далее. Такие познания, тысячекратно повторяющиеся во всех испано-португальских странах, увы, ничего не говорят о местных географических и исторических особенностях.
10
Неверно, что индейцы племени киче миролюбиво встретили испанцев — они, наоборот, прославились длительным и героическим сопротивлением испанским завоевателям.
11
Автор ошибается, что индейцы были уничтожены в Сальвадоре еще в начале испанского завоевания. В действительности шло смешение испанцев с индейцами на протяжении всего колониального периода. В настоящее время в Сальвадоре 80 % населения испано-индейского происхождения, 10 % индейцев и 10 % белых.
12
По официальным данным, в Коста-Рике около 10 % метисов и примерно столько же индейцев, негров и мулатов. Таким образом, это далеко не «белая» страна.