И вдруг зазвучала музыка. Двое парней откуда-то по соседству, по-видимому влюбленные в ослепительную красотку учительницу, пришли с гитарами, чтобы пропеть ей серенаду. Никакое наше радио, никакая пластинка, никакой оркестр не смогли бы воссоздать прелесть этого ночного дуэта. Это было так естественно, так неподдельно, так стихийно, словно бил родник. Это не было похоже на модные песенки, далеко нет. Это были чудесные центральноамериканские народные мелодии, то полные захватывающего ритма, от которого сами ходят ноги, то пронизанные той надрывной грустью, которой наша музыка не знает и не может воспроизвести. Почти целый час они играли и время от времени пели, хотя женщины в доме отвечали лишь глупым смехом. Но парням это было неважно, они наслаждались собственной музыкой, они всецело находились во власти своего собственного искусства. И с той же чудесной песней, с которой появились, они потихоньку, незаметно скрылись во тьму, и звуки сливались со светом луны в единой неповторимой гармонии. Если бы они знали, какой у них был благодарный, безмерно счастливый слушатель!
Великолепно! В этот самый момент, как будто она специально решила дать мне дописать до конца, толстая хозяйка зовет ужинать — время уже около девяти. Нет, это не та скромная, приятная кухарка Мария из Тропического института в Сан-Сальвадоре с ее любезным приглашением к столу, это грубоватая, скупая на слова матрона, которая не внушает особенно теплых чувств. Но что делать, теперь главное наполнить чем-нибудь пустой желудок. Сегодня, после завтрака в половине седьмого утра, мы съели в полдневный отдых лишь по три холодных тортильи, запив их водой из реки, и в животе у нас урчит не меньше, чем у всех остальных. К тому же огарок свечи, укрепленный на одном из моих жестяных ящиков, вот-вот погаснет, и я наскоро заканчиваю письмо в надежде, что теперь Вы получили хотя бы небольшое представление об Эль-Параисо, то есть о рае.
С сердечным приветом, до следующего письма,
Ваш…»
В ОЛАНЧО, НА КРАЙ СВЕТА
В столице Оланчо Хутикальпе служанки «Пансиона Сапаты» с недовольной миной отвели мне последнюю свободную каморку на заднем дворе, по соседству с отвратительно воняющей помойкой. Остальные полдюжины комнат были заняты коммивояжерами и контролерами административных учреждений. Воскресный день уже клонился к вечеру. Гриадас (горничные) не ожидали больше гостей, и им не хотелось доставать еще одну простыню и застилать шаткую кровать. Они уже принарядились к гулянью на площади. Тем не менее они не забыли задать обычный вопрос:
— Не угодно ли сеньору отдать в стирку белье?
— Comono! — ответил я и протянул им свою рубашку. Обычно я сам ежедневно полоскал ее в реке, и для меня дело было не столько в стирке, сколько в том, чтобы ее выгладили. Прошло несколько минут, и я услышал, как в кухне, отгороженной всего лишь дощатой перегородкой, одна из горничных говорила другой с насмешкой и оттенком гадливости:
— Смотри-ка, у него блохи!
И обе захихикали так, как будто блохи были здесь бог знает в какую диковину.
Надо же, чтобы такое случилось со мной именно в Оланчо — на краю света! Если в составе Центральной Америки Гондурас считается, как здесь принято выражаться, «el mas atras» (наиболее отсталым), то в самом Гондурасе такое же место занимает департамент Оланчо, и слово «оланчано» (житель оланчо) означает приблизительно то же, что «серость», «деревенщина». Население этой части страны уже долго живет в соприкосновении с испанцами. Поначалу золотые самородки, которые находили в долине реки Гуаяпе, и золотоносные жилы в древних породах привлекали конкистадоров, и в их времена Оланчо не раз переходил из рук в руки. Но, несмотря на такую бурную историю, Оланчо до сих пор несет печать чего-то темного, отсталого. Это объясняется сильной пересеченностью местности, далеко разбросанными, замкнутыми и изолированными друг от друга населенными очагами, широкими пропетиями совершенно безлюдных гор и чрезвычайно низкой средней плотностью населения, всего лишь около четырех человек на один квадратный километр. Притом Оланчо очень велик, он занимает почти четверть всей территории республики. Таким образом, к «наиболее отсталой» относится весьма значительная часть Гондураса.
Я как раз проходил мимо кухни, чтобы за дощатой перегородкой окатиться водой из ведра — это заменяло здесь душ. Услышав приведенные выше слова, я просунул голову в приоткрытую дверь и сказал насмешнице:
— Сеньорита, вы можете вернуть мне рубашку, я и сам могу постирать. Что же касается блох, то они чисто гондурасского происхождения. Можете поверить, что я не привез их с собой из моей страны.
Девушка заметно смутилась и пошла на попятную:
— Ничего, ничего, мы постираем…
А другая, более наивная и любопытная, спросила с интересом:
— А что, разве в Соединенных Штатах нет блох?
— Не могу вам сказать, — ответил я. — Я не оттуда приехал.
— Не оттуда?
— Нет. Я приехал из-за океана.
— Из такой дали? — изумились обе.
— Там среди многих других есть такая страна — Германия, — пояснил я. — Вот оттуда я и приехал.
— О да, я слышала о такой стране! — отозвалась одна из девушек, гордясь своими познаниями. А другая воскликнула простодушно:
— Значит, вы немец?
— Comono, сеньорита! — подтвердил я. — Он самый.
— Как интересно! — воскликнули девушки в один голос, произнося слова нараспев в знак своего полного удовлетворения. И с тех пор между нами установились мир и дружба.
После основательного мытья и удаления нескольких клещей, которые вгрызлись мне в тело, я вышел на первый осмотр города. К нему у меня был особый интерес. После нынешней столицы Тегусигальпы и бывшей столицы Комаягуа Хутикальпа с ее 15 тысячами жителей согласно статистике была третьим по величине городом в горной части Гондураса. Еще когда я впервые вступил на ее улицы, у меня сложилось впечатление, что о городе в европейском смысле слова не может быть и речи и что в цифру численности населения включены жители всех окрестных деревень вплоть до границ мунисипьо, то есть административного округа. Поскольку этот округ был довольно густо заселен, на долю самой «столицы» оставалась самое большее половина общего числа жителей, и, таким образом, она представляла собой обыкновенное село. Оно располагалось на западной окраине широкой долины Гуаяпе, пользующейся доброй славой плодородной Валье-де-Оланчо.
Эту долину я пересек по всей ее ширине, идя от Сан-Фелипе, и на меня произвело отрадное впечатление се интенсивное хозяйственное использование. Это богатейшая часть Оланчо. На хороших наносных почвах большие площади здесь заняты под кукурузой, рисом и платано (мучнистыми бананами), просом, сезамом и юкой (сладкий картофель, называемый также маниока или тапиока)[21]. Кроме того, здесь выращивают помидоры, тыквы и дыни, чеснок и красный перец, сахарный тростник, бананы и винную пальму. К тому же повсюду много скота, вследствие чего поля и огороды нуждаются в ограждении. В часто расположенных деревнях не было недостатка в домашней птице и свиньях. Последние отсутствовали только на улицах самой Хутикальпы: согласно «постановлению об охране общественного здоровья», которое было издано и здесь, владелец каждой свиньи, самостоятельно разгуливающей по городу, подвергался штрафу в размере одной лемпиры.
Однако я бы не сказал, чтобы это суровое предписание, нередко, впрочем, нарушаемое своенравными хрюшками, стало залогом идеальной чистоты. Контраст между гордо фланирующими толпами жителей в воскресном наряде и немощеными, усеянными отбросами улицами был бесподобным. Отовсюду доносились запахи помойки, и, если бы отцы города спросили моего мнения, я бы им определенно посоветовал, вместо того чтобы усиленно снабжать население бесплатной радиошумихой, лучше позаботиться о мощении улиц и о канализации. Ибо как только наступали сумерки и маленькая местная электростанция начинала давать ток, на всех углах оживали громкоговорители. Они полностью заглушали торопливый дребезжащий звон церковных колоколов и в ужасающем диссонансе смешивались с хоралами, которые вскоре начинали доноситься из церкви. Увлеченные музыкой гуляющие густо толпились под самыми рупорами, хотя звуки раздавались с такой силой, что нормальное человеческое ухо воспринимало лишь сплошной грохот. Однако на расстоянии, дававшем возможность хоть как-то различать мелодию и ритм, для здешних слушателей музыка, по-видимому, теряла всякую прелесть.
21
Юка — местное название маниока (сем. молочайных). Батат (сем. вьюнковых) сходен с маниоком только наличием клубней. Тапиока — поджаренная мука, приготовляемая из клубней маниока.