Вид на горы из нашего дома был великолепен. Вечерами над ними сверкали целые каскады зарниц. Вот оттуда, сверху, мы пришли, где при каждой вспышке становилась видна черная вмятина в линии хребта. Вокруг, в кустарниковых зарослях саванны, летучие светлячки непрерывно обменивались своими немыми сигналами. Вечерний ветерок был совсем теплым — мы находились на высоте всего лишь около четырехсот метров над уровнем моря. Над горсткой домов возвышалась одинокая кокосовая пальма. Во внутренних частях страны кокосовых пальм нет: они любят соленое дыхание моря, к которому мы уже порядочно придвинулись.
Через двое суток после Сан-Эстебана наш замечательный мул начал прихрамывать, и Хосе становился все мрачнее. Мы уже оставили позади обширные пространства плоской саванны. Они были вдоль и поперек изрезаны глубокими крутыми кебрадас, узкими ущельями, в которых неслись быстрые ручьи. Приходилось то спускаться вниз, то подниматься в гору, и часами тянулась дорога из гальки, устилавшей ложе речки Конкире. Ко всем прочим бедам мы несколько раз попадали под дождь. Северо-восточный пассат с океана доносил его сюда через невысокие прибрежные горы раньше и более равномерно, чем в замкнутое центральное нагорье. Трава, высокая и сочная, служила кормом многочисленным стадам. В значительной своей части они принадлежали стоящей невдалеке от дороги асьенде «Ла Крус», которой владел один образованный помещик, хорошо известный в столице. Хозяина вместе с его женой мы случайно застали на асьенде, и я провел час среди заботливо возделанных цветников сеньоры и в богатой библиотеке сеньора, ведя с ним интересные беседы.
Мы направлялись в Эль-Карбон, одно из немногих с Гондурасе поселений индейцев племени пайя. По когда до него оставалось несколько часов хода, в проклятом скалистом массиве Агуа-Амарилья, в зловещем, поливаемом ливнями, густо заросшем лесом ущелье, наш добрый мул провалился задними ногами п затянутую илом яму между двумя метровыми каменными глыбами. Теперь мы вели его с величайшей осторожностью, чтобы он хотя бы доковылял до спасительного ранчо дона Алехандро Флорес, уединенного лесного жителя. До него оставался еще добрый километр. Эль-Карбон так или иначе стал для нас недостижим, пасмурный день уже клонился к вечеру, а мы все еще тащились к этому одинокому хутору.
Когда мы туда вошли, даже Хосе наморщил нос. Через весь земляной пол хижины, сложенной из неотесанных бревен, тянулась широкая и глубокая рытвина, полная вонючей грязи. В ней копошились измазанные с ног до головы свиньи и собаки. Эту рытвину проделала дождевая вода, из года в год стекающая с крыши, и за годы никому не пришло в голову засыпать ее и направить воду по другому руслу — по-видимому, она никому не мешала. Наоборот, было даже удобно выплескивать туда обмывки и швырять отбросы. Две хозяйские дочери с голыми ногами стояли в этом болоте перед самодельным столом, покрытым застарелой и свежей грязью, и растирали кукурузную массу. Их ногти были наманикюрены, в волосах торчали цветные гребни, кожаные пояски схватывали в талии некогда красивые платья. Обе девушки два или три года посещали школу в Сан-Эстебане — до тех пор, пока дон Алехандро не переселился сюда. Он очень гордился своими дочерьми. Вокруг лежали кучи пустых кукурузных початков, разорванных ботинок, мешков, обрывки конской сбруи. Косо поставленное бревно с вырубленными ступеньками вело на дырявый чердак — там спали всей семьей. Из щелей потолка свисали грязь, паутина, крысиные объедки.
Хотя здесь не было комаров, я натянул над своей койкой противомоскитную сетку (мне стоило немалого труда найти свободное место), опасаясь, что ночью на меня станут падать жуки, крысиный помет, а то и сами крысы. Достаточно было и того, что здесь едва можно было продохнуть от вони. Деятельные грызуны подняли возню, как только я улегся. Хосе вместе с хозяевами поднялся по бревну наверх. Не знаю уж, где он собирался поместиться там на нескольких квадратных метрах шаткой поверхности. Хотя на сон грядущий я еще раз от души выругался про себя по поводу всей этой грязи, с другой стороны, я был весьма признателен дону Алехандро. Ибо он не только избавил нас от неприятностей дождливой ночи в лесу, но и согласился вместо Хосе продолжать со мной путь к побережью со своими двумя маленькими вьючными лошадками.
НЕДООЦЕНЕННЫЕ ИНДЕЙЦЫ
Дон Алехандро знал обычаи индейцев пайя. Когда мы за одним из поворотов долины Амарилья заметили вдали нескольких женщин, он вдруг издал резкий предупредительный окрик. Двое из женщин, одетые в ветхие выцветшие платья, стояли в реке на больших валунах и удили рыбу. Третья, помоложе, купалась у берега с несколькими детьми, и все они с упоением обдавали друг друга брызгами. Посторонним не полагалось приближаться незамеченными к купающимся женщинам, вот почему мой спутник издал этот пронзительный клич, больше похожий на визг животного, чем на человеческий возглас. Хосе, который со своим хромым мулом решил дойти с нами до Эль-Карбона, чтобы перед возвращением домой дать животному отдохнуть денек на тамошних богатых лугах, испугался этого крика не меньше, чем я. С проворством вспугнутой дичи купающиеся скользнули под прикрытие кустарника. И когда мы приблизились к тому месту, ничто не выдавало их присутствия.
Только удильщицы продолжали в нерушимом покое, словно статуи, стоять на валунах и, казалось, гораздо больше интересовались рыбами в реке, чем нашим диковинным караваном. Алехандро крикнул им что-то на непонятном мне языке, и они ответили ему кратко на таком же необычно звучащем наречии, изобилующем шипящими звуками.
— Они не понимают по-испански, — сказал он мне. — Только мужчины знают несколько десятков или сотню обиходных слов. С молодежью-то скоро будет легче объясняться — теперь у них в Эль-Карбоне открылась школа, есть уже и учитель. Все дети, которые пойдут в школу, будут учить испанский.
Вскоре после этого мы выбрались наверх из душной, все еще испаряющей влагу ночного дождя Амарильской долины и поднялись на высоту, где уже рос редкий сосновый лес. Оттуда открывался широкий обзор, и мы увидели первые несколько домов Эль-Карбона. Это было первое чисто индейское (исключая учителя) поселение на моем пути. Уже в Дульсе-Номбре-де Кульми индейцы составляли около половины населения, остальные были ладино[22]. Они сумели поставить пайя в зависимое положение и оказывали сильное влияние на их быт. А в Эль-Карбоне никто не мешал им жить по-своему. Повсюду здесь они были такими же единственными хозяевами, как в стародавние времена. В прошлом столетии остатки исконного населения страны, широко рассеянные по лесам, были согнаны сюда, в этот глухой угол Оланчо, между Рио-Сико и горами Пайя, или Сьерра-де-эль-Карбон. Между прочим, эти горы названы так не потому, что в них есть уголь, хотя слово «карбон» и подсказывает такое истолкование. В Центральной Америке найдено пока что очень мало месторождений угля. Просто здесь в изобилии растет вид мимозы, носящей это название, и ее твердая древесина служит излюбленным топливом населению. Карбоновые саванны действительно заменяют жителям угольные разработки.
Пайя живут здесь изолированно от всего мира. В эти районы еще никогда не проникал колесный экипаж, не говоря уже об автомобилях. Телеграфная линия из Тегусигальпы закончилась в Сан-Эстебане. Телефона нет и в помине. Движение по проходящей невдалеке дороге к побережью сократилось почти до пуля, после того как вступила в эксплуатацию Карретера Трансосеаника, связавшая тихоокеанское и карибское побережья. По ней пошли все перевозки из столицы и из внутренних частей нагорья.
Расположенное на округлом зеленом холме, опоясанном извилистой лощиной, где поросли болотных трав перемежаются с зеркальцами стоячей воды, это небольшое уединенное селение под широким, постепенно проясняющимся небосводом внушало впечатление вольности и своеобразия. Церквушка без колокольни, больше похожая на сарай, чем на храм божий, квадратный глинобитно-каркасный дом учителя и еще одно облупленное глинобитное здание, служащее и школой, и резиденцией местной власти, да еще четыре жилых домика весьма легкой постройки, крытых пальмовыми листьями, — вот и все, что охватывал взор при первом знакомстве. Как я узнал позднее, в округе были рассеяны еще десять хижин, не видных отсюда. Во всей деревне (альдеа) насчитывалось около сотни жителей. Примерно двадцать из них, собравшись на высотке, наблюдали за нашим приближением.