— Мы уже знали, что вы к нам идете, — сказал дон Оскар Эспиналь после первых приветствий, когда мы, перейдя ложбину, поравнялись с крайними домами. Этот стройный молодой человек как раз и был первым здешним учителем. Называя свое имя, он, как истинный гондурасец, проглатывал звук «с» и произносил соответствующие слога так, как будто его язык наталкивался на препятствие. Я был озадачен: откуда здесь узнали о нашем приходе? После Сан-Эстебана и даже с самого Кульми нас определенно никто по обгонял, иначе мы были бы в курсе дела, ибо в этой малолюдной местности каждый путник — событие и тема для разговоров. Дон Оскар многозначительно улыбнулся:
— Пайя знают всё! У них есть тайные тропы через горы, которые никто чужой не знает и никогда не найдет, и у них есть служба информации, которая работает более четко, чем наша столичная.
Да, он приехал в этот медвежий угол из столицы. Его решение посвятить себя обучению презираемых индейцев свидетельствовало о его незаурядном для гондурасца идеализме. Здесь он, еще неженатый, жил единственным ладино в огромной округе, если не считать дона Алехандро с его семейством в двух часах ходьбы. Раз в месяц он проделывал долгий и утомительный путь в Сан-Эстебан, чтобы закупить себе продовольствие и получить почту — туда раз в неделю прилетал самолет. Мы затратили на переход оттуда более двух полных напряжения дней, а молодой учитель поспевал туда и обратно, как правило, за три дня.
Он пригласил нас в свой дом. В единственной по здешнему обыкновению комнате хватало места для всех нас. Кроме кровати с натянутой коровьей шкурой и пой комнате были стол, стул и даже шкаф, доставленный сюда в разобранном виде на спине мула. Это пыли единственные во всей деревне предметы меблировки. Ибо едва ли можно было назвать мебелью две неоструганые доски, укрепленные на низких ножках, служившие столами дюжине школьников, которые сидели перед ними на земле. Ничего напоминающего мебель не было и в церкви, а в хижинах индейцев и подавно. Они сидели и спали прямо на земляном полу. А если в одном доме жило несколько семей, то их спальные места были огорожены в лучшем случае пальмовыми листьями или шкурами.
В Кульми мне пришлось лишь мимолетно познакомиться с бытом народности пайя. Здесь и дальше, в Москитии, я надеялся войти с ними в более тесный контакт. И я не обманулся. Едва мои вещи перекочевали в учительский дом, сюда сразу же набилось множество людей.
— Вот это, — сказал учитель, подталкивая в спину человека очень маленького роста, — дон Сиприано Лопес, наш алькальде. Здесь все христиане, во всяком случае все крещеные, каждый год сюда приезжает священник. И все выбрали себе на свой вкус испанские имена, — добавил он в пояснение.
Я протянул руку маленькому, очень быстрому в движениях человеку, и он пожал ее, хотя и несколько неловко, но вежливо и с достоинством. Он едва доставал мне до плеча, как, впрочем, и все его односельчане. Позже я измерил его рост — ровно сто пятьдесят сантиметров. Как и у других, у него была относительно большая голова, типичное для среднеамериканских индейцев широкое лицо с крепкими скулами и жесткие, прямые, совершенно черные волосы. Его двое маленьких детей покорили меня своими чудесными круглыми глазенками и очаровательным робким любопытством.
Дон Сиприано и его односельчане выглядели в общем очень моложаво: отцов нескольких детей я то и дело принимал за юношей. Все носили рубашки и брюки с поясом, и женщины тоже были одеты по-европейски. Покупки совершались в двух или трех лавках Сан-Эстебана. Некоторые даже приобрели там модные пластмассовые сумочки с застежкой-молнией, чтобы хранить в них спички и прочие хозяйственные предметы. В их поведении подкупало доверчивое дружелюбие и откровенное любопытство. Все мое имущество они подвергли подробной ревизии, но каждый предмет бережно клали на место. В остальном их манера держать себя отличалась тонким чувством меры, приятной сдержанностью. Они не были ни навязчивыми, ни докучливыми, ни шумными, ни грубыми, ни о чем не спрашивали. Зато на каждый мой вопрос давали краткие и точные ответы, без всяких посторонних рассуждений, и не было случая, чтобы они оказались в чем-либо несведущими. В этом они особенно резко отличались от ладино. Те либо вообще ничего не знали, либо без конца рассуждали вокруг да около.
Итак, пайя произвели на меня прекрасное впечатление, и тут я полностью разделял чувства дона Оскара. А чего только я ни наслышался о них от ладино по дороге сюда! Их называли сальвахес — дикарями и анималес — животными, им приписывали лживость и вороватость, леность и жадность — прямо-таки позорное пятно на тело высококультурного Гондураса! Их как неполноценных следовало держать в изоляции, и лучше всего пусть бы они вообще как можно скорее исчезли с лица земли, ибо им никогда не подняться до уровня добропорядочных христиан гондурасцев!
Когда мы стали обсуждать с доном Оскаром эти высокомерные высказывания, которые порой приходится слышать от метисов ладино, на его лице заиграла снисходительная улыбка. Что ни говори, он ведь и сам ладино. Но что-то в его подсознании подсказывает ему, что его дальние предки были индейцами.
— Я вижу свою задачу в том, — заявил он мне, — чтобы доказать моей нации, что нельзя допустить вымирания наших индейцев, потому что именно они составляют основу, на которой выросли мы все. Вот почему я попросил направить меня сюда. Никто из моих коллег не оспаривал у меня этого назначения.
Мне оставалось от души пожелать дону Оскару большого успеха. Подобные мысли я встречал в сочинениях одного итальянского высокопоставленного духовного лица, монсиньора Лунарди, который раньше нанимался своей деятельностью в столице Гондураса. Я заверил дона Оскара, что буду по мере сил поддерживать его благородные устремления.
— Клянусь вам, — восторженно воскликнул молодой учитель, — что они[23] — заброшенная далеко на восток ветвь великой семьи народа майя![24] И мы должны гордиться сознанием, что они принадлежат к числу наших предков. Задержитесь здесь на несколько дней, мы походим вместе по окрестностям, и вы увидите вещи, которые, вероятно, относятся к весьма глубокой древности и свидетельствуют о довольно высокой культуре.
Это предложение как нельзя лучше отвечало моим собственным намерениям. Незадолго до моего приезда в гондурасских газетах появились сообщения о неизвестном ранее «антигуале», древнем памятнике в окрестностях Эль-Карбона, неподалеку от Рио-Охо-де-Агуа. Наряду с моим интересом к пайя, это была одна из причин, определивших мой маршрут. Первые сведения об этих памятниках привез один венгерский путешественник и искатель приключений, который на самолете прилетел в Сан-Эстебан и там услышал о здешних древних развалинах. Естественно, что я проложил свой путь к карибскому побережью с таким расчетом, чтобы посетить эти места.
Я не археолог, и мои сведения по древней истории Америки оставляют желать много лучшего. Я ничего не могу сказать и по поводу утверждения дона Оскара о происхождении народности пайя. По научным данным, последние следы великой культуры пайя встречаются лишь на крайнем западе Гондураса — развалины Копана — или в лучшем случае заходят чуть подальше на восток. Мы же находились в восточной части страны. Предоставим судить об этом специалистам. Во всяком случае, я мог взять на себя посильную задачу — сделать точные съемки и зарисовки в этих редко посещаемых учеными районах.
Когда в эту часть Центральной Америки пришли испанцы, они застали на нагорье и в южной части Гондураса группы индейцев ленка, которые жили также в Сальвадоре, вперемешку с пришлыми мексиканцами, говорившими на языке нахуа. К востоку от Рио-Агуа жили пайя, которых в Москитии теснили перемещающиеся сюда с юга мискито. Отступая перед мискито и испанцами, пайя уходили в труднодоступные, негостеприимные горные районы, подобно малочисленным и тоже очень древним индейским племенам хикаке, обитавшим на территории нынешнего департамента Йоро.