Под вечер нам преградил дорогу крутой отрог известняковых гор. Он носит местное название Пунта-Пьедра-Бланка (Белый каменный мыс), а на морских картах обозначен как Биг-Рок, Большая скала, в противоположность Литл-Року, Маленькой скале, незначительному каменному мысочку, который мы миновали накануне. Эти два известняковых гребня — единственные возвышения на всем более чем трехсоткилометровом побережье гондурасской Москитии. Такая же плоская прибрежная низменность тянется еще на сотню километров к югу по территории Никарагуа до Пуэрто-Кабесас. Мы надеялись, что нам удастся обойти мыс во время отлива по плоскому подножию скалы, выработанному прибоем. Однако его поверхность из-за наросших водорослей была настолько скользкая, что лошади падали, и нам пришлось преодолевать преграду обходным путем. Без особых задержек мы пересекли устья нескольких речек. Одни из них несли прохладную прозрачную воду, что неопровержимо свидетельствовало об их горном происхождении, в других вода была тепловатой и исчерна-мутной — они брали начало на низменности.
Долгий солнечный день сменился тихой и теплой ночью. Ветерок приятно продувал домишко легкой постройки, где мы нашли приют. Крепко спалось под баюкающий монотонный шелест морского прибоя, и лишь утром я заметил, как искусали меня за ночь москиты. За дюной начинались лагуны и заболоченные леса, сущее эльдорадо для этих зловредных насекомых, а я поленился натянуть над постелью противомоскитную сетку. После полученного урока я больше не позволял себе подобной расхлябанности.
Сведения Фрэнка Джонса о расстояниях оказались надежными. В полдень третьего дня, в точном соответствии с его расчетом, мы стояли перед широкой лагуной, в которой сходились устья трех рек — Кальдеры, Клауры и Токомачо. По пути сюда нам пришлось пересечь целый ряд других рек. Вчера вечером для переправы через западный рукав Рио-Сангрелая нам пришлось воспользоваться лодкой: река была слишком глубокой, и плывущая лошадь не могла везти седока. У этой реки было два устьевых рукава, и на острове между ними располагалась Ириона, административный центр Москитии. В банановую эпоху этот поселок процветал, а теперь опять погрузился в летаргический сон. Тем не менее от той поры сохранилась часть добротных деревянных домов на сваях, хотя никаких мер для этого не принималось. В них размещались административные органы, школа, где нам разрешалось ночевать, жилые дома для учителей и несколько лавок. Наряду с морено здесь жили ладино — переселенцы или высланные. А в остальном на всем побережье безраздельно преобладали негры. Мы проехали через многие их деревни, расположенные одна от другой то на большем, то на меньшем расстоянии. Еда, которую мы у них получали, была очень вкусной: уха с поджаристыми лепешками из касавы и приправленные пряностями рыбные блюда.
Вид лагунного устья, которое теперь лежало перед нами, не внушал доверия, и лошади отказывались идти в воду. Но тут несколько мальчиков негритят, ловивших поблизости рыбу, подбежали с веселым смехом, взяли лошадей под уздцы и, поднимая брызги, поплыли вперед. Чтобы не утопить лошадей, мы соскочили прямо в воду, и перед миссионерами в Токомачо я предстал совершенно мокрым. Не прошло и нескольких минут, как я был переодет во все сухое. Затем меня пригласили на маленький полдник, и мне подумалось, что я вижу сон. Хозяйка подала на стол сладкую белую булку и фруктовый салат, шоколадный торт и чай со льдом. У миссионеров был холодильник, который за отсутствием электричества приводился в действие керосином. Однако я напрасно искал в доме ванную комнату.
— Купаться здесь опасно для здоровья, — разъяснили они мне. — Слишком легко простудиться.
Между тем у меня по спине ручьями струился пот. Незадолго перед этим мой термометр показывал тридцать градусов Цельсия. Я уже косился в сторону лагуны: нырнуть бы теперь головой вниз по своей привычке… Но тут в комнату вошел черный курчавый слуга с полным тазом воды.
В тех краях, у одной из устьевых лагун с черной водой, я нашел и дона Пабло, моего соотечественника, о котором мне рассказывали. Это был выходец из Ганновера, в немолодых уже летах. Когда моя лодка причалила к лестнице его дома, построенного на сваях на болотистом берегу, он не мог поверить, что в гостях у него немец. Он уже несколько десятилетий жил в Центральной Америке и давно потерял всякий контакт с родиной. Он испробовал все виды деятельности, за которые только можно взяться на чужбине: торговлю, сельское хозяйство, промывку золота, лесной промысел, должность надсмотрщика. Он был агентом различных фирм, занимался спекуляциями — словом, вполне годился бы третьим братом к Джонсам. Он бывал богат, разорялся, снова богател, как это всегда происходит с искателями счастья. Потом его красивый дом со всем имуществом сгорел, и опять надо было начинать сначала.
Теперь он содержал небольшую лавочку, обслуживая рассеянных по реке жителей, и скупал у них все, что годилось для экспорта: копру и масличные орехи, черепаховые панцири и шкуры аллигаторов, серые коровьи шкуры — других богатств здесь не было.
— Понемногу перебиваемся, — сказал он.
Но я видел, что дела у него идут далеко не блестяще.
Он в довольно позднем возрасте женился на девушке ладино и теперь во всех углах дома буянили или мирно копошились дети. Это была его единственная отрада в жизни.
— Сколько же их у вас? — спросил я.
— Сколько? — с недоумением повторил он мой вопрос, словно ему никогда не приходило в голову измерять свое счастье при помощи чисел.
— Погодите, мне кажется, у меня их восемь. А впрочем, может быть, и девять.
Он взял с меня обещание на обратном пути погостить у него подольше. Но наше свидание не состоялось. Когда я шел обратно, он лежал уже в гнилой болотной земле. Страшная, подбиравшаяся исподволь болезнь быстро разлучила дона Пабло с его последним счастьем.
ЭТОТ БЕРЕГ НЕ СОБЛАЗНИЛ КОЛУМБА
В науке так и остался спорным вопрос о том, какая река фигурировала под названием Рио-де-ла-Посесьон — Река Завладения в отчете о четвертом путешествии Колумба: Рио-Агуан или Рио-Негро? От большого выступа суши у нынешнего порта Трухильо великий открыватель земель со своим сыном Фернандо и небольшой командой плыл вдоль побережья на восток. В одном из широких речных устий экспедиция высадилась на сушу, чтобы объявить ее собственностью испанской короны. Как указывает Фернандо в своем описании, река выносила в море много плодов тыквенного[27] дерева. Я не видел в устье Рио-Негро тыквенных плодов и, продвигаясь вверх по реке, не встречал тыквенных деревьев. Там повсюду растет густой лес, а хикарос, как называют здесь тыквенные деревья, предпочитают саванны. В устье Агуана мне не пришлось побывать, но дальше на восток, по направлению к Патуке и за нею реки часто выносят тыквенные плоды из широких саванн, расположенных в глубине суши.
Впрочем, какое для меня имеет значение, где именно Колумб ступил на землю? Интереснее тот факт, что берег отнюдь не показался ему привлекательным. Иначе и быть не могло, как убедился я в итоге моих походов вдоль побережья, продолжавшихся несколько недель. Этот берег с его бесконечными дюнами, заросшими кустарником ува, с его мангровыми лагунами или заболоченным лесом по устьям рек, принадлежит к числу самых однообразных и унылых во всем мире. Тому же, кто не склонен любоваться игрой красок моря или облаков на небе, а озабочен только поисками пути к Тихому океану (здесь пришлось бы долго его искать) да еще золота и прочих сокровищ, — тому это побережье не принесло бы ничего, кроме разочарования. И отважный испанский мореплаватель отвернулся от Москитии, тем более что во время прибрежного плавания его преследовала плохая погода. Буря немало потрепала его суденышко. Возле устий рек здесь много опасных песчаных баров, много и рифов, лежащих на малой глубине, так что для Колумба дело легко могло кончиться катастрофой. Не удивительно, что его бравый капитан, обогнув восточный выступ суши перед устьем Рио-Коко, где линия побережья круто поворачивает на юг, и, таким образом, выбравшись из района сильнейших бурь, выразил благодарность господу богу. По-испански это звучит «Грасьяс а Диос», и тот мыс так и носит с тех пор название Грасьяс-а-Диос, или в приблизительном переводе мыс Слава богу.