– На работе её кто-то поцеловал.
– Разве от этого сходят с ума?
– Значит, сходят. Я подумала, что сходят. И мне приснился страшный сон…
– Какой сон? Этот галстук с нового года придётся поменять.
– Я сделала какую-то очень серьёзную ошибку. Что за ошибка, не знаю. Но, сделав её, я бросилась под поезд. Поезд как раз подходил.
– Когда ты подумала, что он тебя задавит, нужно было тут же просыпаться.
Муж надел пиджак и фетровую шляпу. Потом повернулся к зеркалу, проверяя, как повязан галстук.
– Нет, и после того как меня переехал поезд, я продолжала жить во сне. И когда моё тело было раздавлено на мелкие куски, на рельсах остались лишь мои брови. И всё это только потому, что последние несколько дней единственное, чем я занималась, – училась, как следует есть европейскую еду.
– Может быть, ты и права.
Провожая мужа, Танэко говорила как бы про себя:
– Если, вернувшись вечером домой, ты меня выгонишь, я не буду знать, что делать.
Однако муж, ничего не ответив, быстро пошёл на фирму. Оставшись наконец одна, Танэко села у хибати и стала пить дешёвый зелёный чай. Но покой в её душе не наступал. В газете, которую она держала на коленях, была фотография цветущего Уэно. Рассеянно глядя на неё, она решила выпить ещё чашечку чая. Но на нём появилась какая-то плёнка, похожая на слюду. К тому же, непонятно почему, она напоминала её брови.
– ……
Танэко, подперев щёку, неотрывно смотрела на чай, не делая даже движения, чтобы пойти причесаться.
Ещё один он
Он был молодым ирландцем. Имени его лучше не называть. Он был моим другом – этого достаточно. Его сестра до сих пор пишет обо мне: «My brother’s best friend»[34]. Когда я впервые встретился с ним, его лицо показалось мне знакомым. Нет, не только лицо. У меня было такое чувство, что я определённо видел огонь, пылавший в камине в его комнате, и кресло красного дерева, на котором плясали блики огня, и собрание сочинений Платона, стоявшее на каминной доске. И пока я разговаривал с ним, это чувство всё усиливалось. Я подумал, что, возможно, лет пять-шесть назад всё это видел во сне. Но я, конечно, ни разу не говорил ему об этом. Попыхивая сигаретой, он рассказывал об ирландских писателях – этот разговор зашёл у нас вполне естественно.
– I detest Bernard Shaw[35].
Я помню, с каким высокомерием он говорил это. Это было зимой, нам тогда едва исполнилось по двадцать пять лет.
Раздобыв денег, мы заходили в кафе и ресторанчики. Он был задира ещё больший, чем я. Однажды вечером, когда на улице сыпал снег, мы сидели с ним в кафе «Паулиста» за столиком в углу. В то время в кафе посреди зала стоял граммофон – он играл, когда в него опускали никелевую монету. И в тот вечер тоже граммофон почти беспрерывно аккомпанировал нашему разговору.
– Послушай, переведи официанту, пусть он выключит этот орущий граммофон – за каждые пять сен, которые захотят в него опустить, я буду давать десять.
– Нет, с такой просьбой не обращаются. Начать хотя бы с того, что с помощью денег прекращать музыку, которую хотят слушать другие, – это так вульгарно.
– Не менее вульгарно с помощью денег заставлять слушать музыку человека, который слушать её не хочет.
К счастью, в это время граммофон как раз замолчал. Но тут человек в охотничьей шляпе, по виду студент, встал и направился к граммофону, чтобы опустить в него монету. Тогда мой друг вскочил и с проклятиями замахнулся на него подставкой со специями.
– Перестань. Не делай глупостей.
Я схватил его и вытащил на улицу, где сыпал снег. Я тоже был возбуждён. Взявшись под руки, мы шли, не раскрывая зонтов.
– В такой снежный вечер мне хочется идти без конца. Пока несут ноги…
Он прервал меня чуть ли не руганью.
– Почему же ты не идёшь? Если бы я хотел идти без конца, то и шёл бы без конца.
– Это слишком романтично.
– А что плохого в романтике? Хотеть идти и не двигаться – это удел безвольных. Нужно идти, несмотря ни на что, даже если погибнешь от холода…
Неожиданно он изменил тон и, обращаясь ко мне, назвал меня «brother»[36]:
– Вчера я послал телеграмму правительству вашей страны, что хочу вступить в армию.
– Ну и что?
– Ответа пока нет.
Так мы добрели с ним до витрины книжного магазина, торговавшего иностранной литературой. В ярко освещённой витрине, наполовину засыпанной снегом, были выставлены фотоальбомы с танками, отравляющими газами, военная литература. Мы остановились, продолжая держаться под руку возле этой витрины.
– «Above the War». Romein Rolland[37].
– Хм, но не над нами.