Лицо его стало каким-то странным. Он весь взъерошился – нахохлился, как петух.
– Что понимает твой Роллан и ему подобные? Мы с тобой amidst[38] схватки.
Враждебность, которую он испытывал к Германии, ощущалась мной, конечно, не так остро. Поэтому я почувствовал, что его слова вызывают во мне некоторый протест. И в то же время почувствовал отрезвление.
– Ну, я пошёл.
– Да? Ладно, а я… Нырну в какое-нибудь заведеньице поблизости.
Мы стояли как раз у моста Кёбаси с резными перилами. На ночном безлюдном берегу одинокая голая ива, запорошённая снегом, низко опустила свои ветки в воду чёрного, грязного канала.
– Вот истинно японский пейзаж.
Он сказал проникновенно, прежде чем расстаться со мной.
К сожалению, он не смог вступить в армию, как ему хотелось. После возвращения его в Лондон прошло года два-три, и он снова поселился в Японии. Но к тому времени мы, я уж во всяком случае, утратили былой романтизм. В нём, конечно, тоже за эти годы произошли какие-то перемены.
Он сидел, одетый в хаори и кимоно, в своей комнате на втором этаже частного пансиона и, грея руки на грелке, брюзжал:
– Япония всё больше американизируется. Мне иногда хочется из Японии переселиться во Францию.
– Иностранцы всегда рано или поздно испытывают разочарование. То же произошло в старости с Хирном.
– Нет, я не разочарован. Человек, не имевший illusion[39], не может испытать disillusion[40].
– Не доктринёрство ли это? Возьми хоть меня – я сам до сих пор полон illusions.
– Может, ты прав…
Он стал хмуро смотреть в окно на мрачные, окутанные облаками холмы.
– Может быть, я скоро стану корреспондентом в Шанхае.
Его слова сразу же напомнили мне о его профессии, о которой я, признаться, забыл. Я всегда думал о нём как об одном из нас – человеке искусства, и только. Но, чтобы зарабатывать на жизнь, он служил корреспондентом какой-то английской газеты. И, задумавшись над тем, что любой человек искусства имеет «дело», из которого не вырвешься, я постарался сделать наш разговор приятным.
– Шанхай, наверно, ещё интереснее Токио.
– Я тоже так думаю. Но до Шанхая мне придётся съездить в Лондон… Я тебе это показывал?
Он вытащил из ящика стола бархатную коробочку. В ней лежало тонкое платиновое кольцо. Я примерил его на свой палец и не смог сдержать улыбку, увидев на внутренней стороне выгравированное имя «Момоко».
– Я просил, чтобы под «Момоко» было моё имя.
Возможно, это была ошибка гравера. Но не исключено, что гравер, зная, что за профессия у этой девицы, специально решил не писать на кольце имени иностранца. И мне стало грустно и совсем не захотелось выражать сочувствие человеку, которому это, в общем, безразлично.
– Куда ты собираешься в ближайшие дни?
– На Янагибаси. Там слышится журчание реки.
Для меня, токийца, это были жалкие, ненужные слова. Потом он вдруг оживился и стал говорить о японской литературе, которую всегда любил.
– Читал недавно роман Дзюнъитиро Танидзаки «Дьявол». Это роман, в котором описаны, пожалуй, самые грязные вещи на свете.
(Несколько месяцев спустя в разговоре с автором «Дьявола» я передал ему эти слова. Беспечно смеясь, он ответил мне: «Главное «самый… на свете», а остальное – неважно!»)
– А «Полевой мак»?
– Для моего японского языка он слишком сложен… Может, пообедаем вместе?
– Давай, у меня тоже была такая мысль.
– Тогда подожди меня немного. Там лежат журналы, можешь их посмотреть.
Насвистывая, он стал быстро переодеваться в европейский костюм. Повернувшись к нему спиной, я рассеянно просматривал «Букмэн» и другие журналы. Вдруг, прекратив свист, он со смехом сказал мне по-японски:
– Я уже совсем привык сидеть как японец. Жалко только брюки.
В последний раз я встретился с ним в одном кафе в Шанхае. (Через полгода после этого он заболел оспой и умер.) Мы сидели под свисавшей над самым столом яркой лампой, потягивали виски с содовой и наблюдали за мужчинами и женщинами, набившимися в кафе. За исключением двух-трёх китайцев, это были американцы и русские. Среди них женщина в зеленовато-голубом платье, взволнованная больше, чем все остальные, что-то горячо говорила. Она была самая стройная, самая красивая из всех. Когда я увидел её лицо, мне на ум пришло сравнение: в нём есть что-то вульгарное и в то же время прекрасное. Действительно, женщина была красива, но в ней было что-то порочное.
– Кто эта женщина?
– Вон та? Французская… ну, что ли, актриса. Она известна под именем Нини. Ты лучше посмотри на того старика.
«Тот старик» сидел за соседним столиком и, обхватив руками бокал с красным вином, беспрерывно качал головой в такт оркестру. Весь его вид выражал полнейшую удовлетворённость. Мне тоже доставляла большое удовольствие джазовая музыка, вылетавшая из зарослей тропических растений. Но это удовольствие не шло ни в какое сравнение со счастьем, которое испытывал старик.