Паучки сразу же пролезли через окошечко купола и рассеялись по веткам розы, залитой солнцем и обдуваемой ветром. Одни из них толклись на обжигающе горячих листьях. Другие, как до этого их родители, нырнули в цветы, полные нектара. Третьи – между ветками розы, прочерчивающими вдоль и поперёк синее небо, стали ткать нити, такие тонкие, что их даже невозможно было различить глазом. Если бы роза не была нема, то в этот ясный летний день она, несомненно, горестно заплакала бы тонким голоском, и показалось бы, что это поёт от ветра висящая на её ветвях крохотная скрипка.
А в это время у окошечка в куполе исхудавшая, как тень, сидела в одиночестве паучиха-мать, не выказывая ни малейшего желания даже пошевелить лапками. Безмолвие белоснежных покоев, запах увядшего бутона розы – под тонким пологом, где соединились воедино родильная комната и могила, паучиха, произведя на свет бесчисленных паучат, с сознанием беспредельной радости матери, выполнившей своё небесное предназначение, приняла смерть. Приняла смерть жившая в разгар лета и воплощающая зло женщина, которая убила пчелу.
О-Рицу и её дети
Дождливый день. Ёити, окончивший в этом году среднюю школу, сидит, низко склонившись над столом, в своей комнате на втором этаже и сочиняет стихотворение в стиле Китахары Хакусю. Вдруг до него доносится оклик отца. Ёити поспешно оборачивается, не забывая при этом спрятать стихотворение под лежащий рядом словарь. К счастью, отец, Кэндзо, как был, в летнем пальто, останавливается на тёмной лестнице, и Ёити видна лишь верхняя часть его тела.
– Состояние у О-Рицу довольно тяжёлое, так что пошли телеграмму Синтаро.
– Неужели она так плоха? – Ёити произнёс неожиданно громко.
– Да нет, она ещё достаточно крепка, и надеюсь, ничего непредвиденного не случится, но Синтаро – ему всё же надо бы…
Ёити перебил отца:
– А что говорит Тодзава-сан?
– Язва двенадцатиперстной кишки. Беспокоиться, говорит, особенно нечего, но всё же…
Кэндзо старается не смотреть Ёити в глаза.
– Но всё же я пригласил на завтра профессора Тамимуру. Тодзава-сан порекомендовал… В общем, прошу тебя дать телеграмму Синтаро. Ты ведь знаешь его адрес.
– Да, знаю… Ты уходишь?
– Мне надо в банк… О-о, кажется, тётушка Асакава пожаловала.
Отец ушёл. Ёити показалось, что шум дождя за окном усилился. Мешкать нельзя – это он отчётливо сознавал. Встав из-за стола, он быстро сбежал по лестнице, держась рукой за медные перила.
По обеим сторонам лестницы тянулись полки, забитые картонными коробками с образцами трикотажа, – это был большой оптовый магазин. У выхода Кэндзо в соломенной шляпе уже всовывал ноги в гэта, стоявшие у порога.
– Господин, звонят с фабрики. Просят узнать, будете ли вы сегодня у них… – обратился к Кэндзо говоривший по телефону приказчик в тот момент, когда в магазин спустился Ёити. Остальные приказчики, человек пять, кто у сейфа, кто у алтаря, с почтением провожая хозяина, не могли дождаться, когда наконец он уйдёт, – нетерпение было написано на их лицах.
– Сегодня не смогу. Скажи, что буду завтра.
И Кэндзо, будто только и ждал конца разговора, раскрыл зонт и быстро вышел на улицу. Некоторое время ещё было видно, как он шагает, отражаясь в лужах на асфальте.
– Камияма-сан здесь?
Сидевший за конторкой Ёити взглянул на одного из приказчиков.
– Нет, недавно ушёл по делам. Рё-сан, не знаешь куда?
– Камияма-сан? I don’t know[22].
Ответивший это приказчик, который уютно устроился на пороге, стал насвистывать.
Ёити начал быстро строчить пером по лежавшему на конторке бланку. И вдруг перед ним всплыло лицо старшего брата, прошлой осенью поступившего в один из провинциальных колледжей, – более тёмное и более полное, чем у него, Ёити. «Мама плоха, приезжай немедленно», – написал он, но тут же порвал бланк, взял новый и написал: «Мама больна, приезжай немедленно». Но слово «плоха», которое он написал сначала, точно дурное предзнаменование, сверлило мозг.
– Сходи отправь.
Протянув написанную наконец телеграмму одному из приказчиков, Ёити скомкал испорченный бланк, бросил его на кухню, помещавшуюся за магазином, а сам пошёл в полутёмную столовую. Там, на балке над жаровней, висел большой календарь, выпущенный в качестве торговой рекламы. У жаровни сидела коротко остриженная, всеми позабытая тётушка Асакава и ковыряла в ухе. Услышав шаги Ёити, она, не отнимая руки от уха, подняла на него воспалённые глаза.
– Здравствуй. Отец ушёл?
– Да, только что. Сколько беспокойства у вас из-за мамы.
– Беспокойства действительно много. У неё болезнь, которая даже названия не имеет.