Она украдкой посмотрела на Мусу: тот сидел на диване и писал что-то у себя в блокноте. Касси улыбнулась от умиления. Он действительно чем-то напоминал Манделу. Поставив перед гостем чайник и сахарницу, она села напротив и стала наблюдать за тем, как он подслащивает чай. Восемь ложечек – ни больше, ни меньше. Как обычно.
– А откуда ты узнал, что я дома?
– Интуиция.
– Правда?
Он закрыл записную книжку и серьезно посмотрел ей в глаза.
– Понимаю, что чувствуешь сейчас.
Она ничего не ответила, просто следила за его левой рукой, которой он медленно помешивал ложечкой чай, чтоб сахар растворился. Иногда ложка со звоном задевала стенки чашки.
Когда Касси почувствовала, что он наконец перестал смотреть на нее, то сказала как можно непринужденнее:
– Муса, внимательнее с формой глаголов. И с порядком слов. Ты совсем перестал следить за речью. Давай попробуем, как раньше? Устроим разговорный урок? Ты говоришь, а я исправляю ошибки.
Он опустил глаза и посмотрел на чашку. Затем поднял голову и улыбнулся Касси:
– Как скажете, учительница. Простите бедного Мусу. Я написал голландское стихотворение, хочешь услышать?
– Конечно. Сейчас, только возьму блокнот и ручку.
Он театрально взмахнул рукой:
– Стихотворение называется «Мерси»:
Касси улыбнулась.
– На кого это ты так разозлился? – спросила она, делая какие-то пометки.
Муса покачал седой головой:
– Не разозлился, Касси. Расстроился, устал. Как обычно, эти разговоры, мы злоупотребляем, ищем выгоду. Так много не знают, она. Не хотят знать.
– Ты о ком?
– Помнишь, ту королеву социальных дел? С такой высокой прической и кучей золота на руках. Надо ей поговорить со мной об извинении. Говорит свой маленький ротик: вам повезло, что вы здесь. Да, говорю, повезло, но и не повезло. Столько ждать, никакой стабильности.
– Не так быстро, Муса! Я не успеваю за твоей мыслью.
– О'кей, о'кей! Попью немного чаю.
Он сделал несколько маленьких глотков, поставил чашку и посмотрел вверх, на потолок, как будто там разворачивались события, которые он описывал.
– И? Что она сказала?
– Она показывают, простите, показывает пальцем на меня, вот так, – он ткнул указательным пальцем в сторону Касси, – и говорит: «Вы бы могли быть более благодарны. Получили дом, одежду, вставную челюсть…»
– Ах вот почему, – захихикала Касси. – А я-то думаю, что делают в твоем стихотворении вставные зубы. Извини, продолжай.
– Я говорю: я хочу работать, хороший врач. А она мне: у себя в джунглях, может быть. И этот ее отвратительный тон, Касси, понимаешь? Презрительный тон, как будто говорит с червяком.
Касси отчетливо представила эту картину, но, несмотря на негодование, не смогла сдержаться и засмеялась. Отложила ручку в сторону и сказала:
– Королева Соза – дура. Не принимай ее слова близко к сердцу, Муса. Ты совсем скоро получишь амнистию[12] и гражданство, вот что важно. Еще чуть-чуть, и тебе больше не придется общаться с этой теткой.
Она посмотрела на свой исписанный лист и задумалась. «Да, разумеется, он делает ошибки, но говорит так красиво, так интересно…» Касси вдруг почувствовала слабость. Она положила блокнот на стол и сказала немного устало:
– Ну, все не так уж и плохо. Ты иногда забываешь про склонения и путаешь падежи. И обращай внимание на формы глаголов, лица и числа. Не «этот глупый женщина идти», а «эта глупая женщина идет». Ты все это знаешь, Муса, просто торопишься.
Муса ответил не сразу. Он смотрел неподвижным взглядом куда-то перед собой. С ним такое иногда бывало, Касси уже привыкла. «Просто не трогай его, когда с ним это, – объяснил ей как-то Хуго. – Иногда прошлое подбирается к нему слишком близко, вот и все. А так само пройдет».
Все так и было. Через несколько минут мышцы его лица снова расслабились, а в глазах загорелись огоньки.
Широко улыбаясь, он положил правую руку себе на грудь:
– Знаешь, эта старая дед – болтун. Касси, скажи лучше, что с тобой.
Касси пожала плечами и ничего не ответила, но Муса продолжал пытливо смотреть ей в глаза. Она поерзала на стуле, заглянула в его чашку, проверяя, не надо ли подлить чаю, сделала глубокий вдох и сказала:
12
Буквально: