Я не осмелилась поделиться своими мыслями с взрослыми – я решила помалкивать и молиться, чтобы все стало, как раньше. Уж и не знаю, что значило это «раньше»: то ли довоенные времена, то ли первая советская оккупация, то ли гетто – до ликвидации, то ли Дворец до Толи… Просто раньше! Наверно, в то время, когда я еще не понимала, что мы все – узники…
Глава 9
Освобождение
Как-то в июле Соха принес новость: русские взяли Тарнополь – город меньше чем в сотне километров к востоку от Львова. Мы возликовали: немцы уходят! Мы больше года молились, чтобы наступил этот момент, мечтали о нем, старались приблизить его силой своего желания. И теперь нам казалось, что до нашего освобождения осталось всего несколько дней. Так быстро приближались русские, и так сильна была наша вера в них. Но радоваться нам пришлось недолго – через два дня Соха рассказал, что немцам удалось отбить у русских Тарнополь. Мало того, пока Тарнополь находился в руках русских, сотни прятавшихся евреев вышли из своих убежищ, но вернувшиеся немцы их арестовали и без лишних проволочек ликвидировали.
Ощутить счастье долгожданной свободы и тут же ее лишиться – что может быть страшнее! И нам тоже мог грозить такой исход. Ситуация напомнила мне ту игру в кошки-мышки, которой развлекался комендант гетто Гжимек, то даря моему отцу свободу, то отнимая ее. Мы были подавлены. Появление Толи разрушило зыбкий баланс, установившийся в нашем подземном сообществе до такой степени, что мы медленно, но верно теряли желание продолжать бороться. Возможно, мы просто посмотрели на себя скептическим взглядом своего пленника и увидели группу слабых и отчаявшихся людей. Да, мы смогли выжить в самой отчаянной ситуации, но теперь нам казалось, что исход все-таки будет плачевным… История с повторным захватом Тарнополя[7] заставила нас относиться к сводкам о положении дел на фронте с недоверием. Мы оказались в очень сложной и парадоксальной ситуации: мы не были уверены в победе русских, а без этой победы были обречены на вечное сидение в подземелье…
А потом… Как-то утром Якоб Берестыцкий спросил, кто из нас родился в июле. Странный вопрос! Берестыцкий был очень религиозен и верил вещим снам. Так вот, ночью во сне ему явился раввин с длинной седой бородой. «В июле, – сказал он, – вы будете свободны».
Мы горячо обсуждали этот сон, приставали к Берестыцкому с просьбами рассказать подробности. Мы так и не пришли к согласию относительно толкования этого сна. Берестыцкий был уверен, что сон вещий. Папа поддерживал его. Хаскиль же сказал, что все это полная ерунда. Кто-то говорил, что Берестыцкий просто приснил себе то, чего очень хотел. А Толя, считавший нас глупцами за то, что мы добровольно обрекли себя на жизнь в подземелье, окончательно убедился в нашей глупости…
Мне же очень понравилось, что пожилому раввину с длинной седой бородой было что сказать о нашем будущем. И для меня не имело значения, что этот раввин существовал в воображении Берестыцкого. В конце концов это же был раввин, а Берестыцкий был уже взрослым человеком. Мне понравилось, что хоть один из них двоих нашел время подумать о нашем положении. Мне от этого было не так одиноко.
Но что заставило Берестыцкого спросить о датах нашего рождения – ведь во сне про это ничего не было? Объяснить свой вопрос не мог даже сам Берестыцкий. Он просто сказал, что это были первые слова, которые пришли ему в голову сразу после пробуждения.
Мы решили спросить мнение Сохи, но час проходил за часом, а наши спасители не появлялись. Они не пришли и на следующий день. Естественно, мы забеспокоились, и судьба Сохи и Вроблевского стала главной темой наших разговоров. За весь год, проведенный нами в подземелье, такое случалось всего раз или два. Что же произошло наверху? Может, немцы объявили комендантский час, и у наших друзей не было возможности спуститься под землю? Или их задержали или арестовали? Предположений у нас было множество, и все весьма пессимистичные…