— На прошлое рождество, когда по дворам Христа славили, я к нему не заезжал. И во время проповеди задал ему жару… Если он не уймется — огласим по имени-фамилии.
— Из-за чего же вы так ссоритесь? — поинтересовался Васарис.
— Довольно и того, что он социалист. А главное, из-за потребительского общества и лавки. Прошлой весной он и его дружки вздумали сами открыть кооператив. Нет, говорю, погоди, приятель, социалистического кооператива я в своем приходе не потерплю. Созвал собрание, порешили, сделали всё, что полагается, съездил я к начальству, подмазал — и открыли католический кооператив. А Жодялис остался на бобах. С этого и началось… Да ты сам увидишь, как здесь жизнь кипит. С «Сохой» тоже целая история. Прямо с боем отбили у социалистов.
Они вышли из лавки, заперли ее и направились к настоятелю ужинать. Было уже совсем темно. Моросило. На костельном дворе уныло шумели липы, а впереди темнела громада костела. Лишь в одном окне мерцал красный огонек лампады. Два ксендза молча перешли двор и исчезли в саду настоятеля.
В эту ночь Васарис долго не ложился, несмотря на усталость после долгой поездки на лошадях. Он заучивал найденную в польском сборнике надгробную проповедь на тему: «Et omnis, qui credit in me, etiam si mortuus fuerit, vivet» — «Верующий в меня, если и умрет, оживет».
Когда наконец он погасил свечу и лег, в памяти его мгновенно всплыли все дневные впечатления: дорога, встреча во дворе с настоятелем, прыгающая на цепи собака, Юле, Стрипайтис, Жодялис. Время от времени он машинально повторял: «Et omnis, qui credit in me, etiam si mortuus fuerit, vivet».
Но вскоре глубокий тяжелый сон заглушил все его мысли и впечатления.
После того, как ксендз Людас Васарис отслужил свою первую обедню, у него еще оставалось до отъезда в Калнинай два месяца свободного времени, в течение которых он мало-мальски приучился выполнять обязанности священника. Вначале они доставляли ему множество тревог и неприятностей. Первую обедню он служил страшно долго, с запинками и ошибками. То он не вовремя преклонял колени, то забывал поцеловать алтарь, то повертывался не в ту сторону, а один раз, обернувшись к молящимся, вместо «Dominus vobiscum»[107] запел «Oremus».
Всякий раз, когда Васарис делал ошибку и спохватывался, его бросало в жар, он краснел и еще больше терялся. От духоты и волнения ему было так жарко, что пот катился по его липу, а когда он после стал снимать облачение, оказалось, что подризник от подмышек до пояса выкрасила промокшая от пота сутана.
В тот день проповедь была приурочена к торжеству, но составлена так бестактно и безвкусно, что бедняга новопосвященный, слушая адресованные ему обращения, восклицания, намеки, видя, как на него указуют перстом перед всеми молящимися, не знал, куда глаза девать, и чувствовал себя точно рак, которого варят на медленном огне. Слова этой проповеди долго потом звучали в его ушах.
— О благословенный юноша, — восклицал громовым голосом проповедник, — не о тебе ли рёк Христос, что ты соль земли, что ты свет мира? Итак, ныне ты впервые засветился небесным огнем, совершая жертвоприношение святой литургии. Ты светишь своим возлюбленным родителям и домочадцам, ты светишь своим сродникам, соседям и всему благословенному приходу, и да поможет тебе господь стать светильником пресвятой нашей матери-церкви, примерным служителем святого алтаря.
Слышно было, как зашмыгали носами чувствительные бабенки. Легко было догадаться, что проповедник намеревался потрясти сердца слушателей патетическими словами и приближался к эффектнейшему моменту — когда все должны были прослезиться и пасть на колени. С отвращением ждал этого Васарис. Он знал, что проповедь слушают ксендзы, слушают несколько студентов — товарищей его по гимназии, слушает доктор Бразгис, который попрекал его когда-то помыслами о девицах, слушает, наконец, госпожа Бразгене и, конечно, смеется над «благословенным юношей, солью земли и светом мира».
Между тем лицо проповедника озарил молитвенный восторг, он в экстазе протянул руки к новопосвященному и запел сладчайшим голосом:
— Узрите, узрите сего воина Христова, который оставил отца своего и мать свою, братьев и сестер, отрекся от богатства и славы и вышел на битву за церковь божью, вышел благовествовать святую веру заблудшему миру, — миру, который готов смотреть на его черное одеяние, как на черное клеймо.
Тут проповедник снова возгорелся гневом, и голос его загремел еще громче.
— Но убоишься ли ты, юный священник, козней греховного мира и могущества адовых врат? Ты, кого мы видели здесь пылающим пламенем молитвы, ты не убоишься! Ныне ты вознес жертву святой литургии за всех верующих и заблудшихся, и мы преклоняем колени и молимся отцу небесному, дабы он, милостивый, дал тебе претерпеть до конца. О пресвятая дева, матерь божья!..