Из других источников было известно, что прелат смотрел сквозь пальцы даже на такие слабости собратьев, как, например, чувствительность к прекрасному полу, если это только сохранялось в тайне или прикрывалось благопристойными формами. Рассказывали, что сам прелат охотно посещал одного доктора богословия, у которого собиралась компания веселых родственниц и хороших знакомых. Пирушки заканчивались небольшими оргиями, но возмущаться ими там было некому.
Зато прелат не проявлял ни малейшего снисхождения к ксендзам, открыто предававшимся греху. Он готов был сослать их в Сибирь, будь это в его власти, или даже совсем уничтожить. Он терпеть не мог экс-семинаристов, а об экс-ксендзах — спаси от них бог! — не мог спокойно и слова сказать.
В ту пору, по крайней мере в той епархии, экс-ксендз был скорее отвлеченным понятием, чем реальным явлением, и все же за последнее время стали распространяться слухи, что какой-то ксендз, уехавший несколько лет назад в Америку, теперь отрекся от сана и женился. Недавно прелат Гирвидас получил известие, что это чистая правда. Он никому не сообщил об этом, не желая разглашать скандальную историю, однако не мог удержаться и от того, чтобы не выразить, хотя бы в самых туманных выражениях, своего возмущения, своего презрения к подобным отщепенцам, распутникам, выродкам и исчадиям ада.
— Я допускаю, что ксендз может согрешить и пасть очень низко, — разглагольствовал он за обедом, когда зашла речь о дурных пастырях. — Я допускаю, что можно и напиться, и продуться в карты, и даже нарушить обет безбрачия — peccare humanum est[115], — но дойти до того, чтобы снять сутану… нет, вы как хотите, у меня это в голове не укладывается.
— Ксендз прелат, — сказал один из гостей, — а не полезнее ли для церкви и духовенства, если один-другой человек, по ошибке попавший в духовное сословие, выйдет из него? Зачем ему мучиться самому и вредить всему духовенству?
Услыша такие речи, прелат едва не подавился куском и даже подскочил на месте.
— Как так зачем? Вы, благодетель, надо полагать, сами не сознаете, какую ересь и бессмыслицу проповедуете. Я уж не говорю о том, что значит надругательство над таинством посвящения с догматической и нравственной точки зрения. Это известно каждому богослову. Но вы еще задаете вопрос: не полезнее ли это для церкви и самого духовенства? Извольте показать, милостивец, в чем тут польза! В том ли, что будет подорвана церковная дисциплина, в том ли, что вознегодуют верующие, а собратьям будет подан дурной пример? Или в том, что вся жизнь духовенства будет вывернута наизнанку перед мирянами и будут разглашены его тайны? Нет, раз ты уже стал ксендзом, — по ошибке ли, не по ошибке — все равно крышка! Терпи, молись, трудись, кляни все на свете, корчись, как червяк, греши наконец, но не будь отступником!
Многие громко засмеялись — одни над этим парадоксом, другие — над горячностью прелата. Но его оппонент решил продолжать спор и сказал:
— Я согласен, ксендз прелат, что с точки зрения богослова отречение от сана, действительно, великий грех. Согласен и с тем, что это может отозваться весьма отрицательно на церковной дисциплине. Но когда дело касается самого экс-ксендза, я смотрю на это с точки зрения его совести и с вами, ксендз прелат, не могу согласиться. Ведь догматические принципы связывают лишь тех людей, которые в них верят. А ксендз, принявший решение снять с себя сан, я думаю, уже перестал признавать эти принципы, и, значит, они его больше не связывают.
— Потому он и подлец! — воскликнул прелат. — Как это ксендз перестанет признавать учение церкви?
— Но, ксендз прелат, ведь взгляды человека, а иногда и верования не всегда зависят от его воли. Какой-нибудь юнец становится ксендзом, не имея для этого никаких данных. Деятельность священника не соответствует его склонностям, способностям и характеру. Он мучается, его одолевают сомнения, он вырастает, и его взгляды изменяются. Он теряет веру, если не в бога, то хотя бы в основы церковной дисциплины. И вот он отрекается от сана, обзаводится семьей и живет честной жизнью. И мы должны осудить его как подлеца и предателя?
— Должны, должны и еще раз должны! — ударив кулаком по столу, крикнул прелат. — Это разврат, и больше ничего! Любой развратник ссылается на то, что у него изменились взгляды.
— Так чем же лучше их некоторые наши собратья, которые, пропьянствовав всю ночь, идут служить обедню или совращают чужих жен и разрушают семьи? — горячился его оппонент.