— Не знаю. Мне кажется, в поэзии одними описаниями красот природы не обойдешься. Она требует чувств и мыслей. По-моему, общение с людьми дает поэту больше материала, чем природа. Благодаря этому общению для него и сама природа приобретает иной смысл.
— Ну, тебе виднее, — согласился Рамутис. — Только не ошибаешься ли ты в своей оценке общения с людьми. Ведь глубочайшие умы человечества избегали людей. Полагаю, что так же обстоит и с великими поэтами. Кто, как не Гораций сказал: «Odi prophanum vulgus»[140].
— Prophanum vulgus — да. Но общаться нужно не с толпой, а с достойными людьми, к которым чувствуешь расположение. Мне один ксендз всерьез доказывал, что на поэтическое творчество вдохновляет, главным образом, женщина.
— Ну и ну! Когда такие глупости проповедуют миряне, чтобы оправдать нарушения морали — дело понятное, но чтобы это доказывал ксендз — как-то не верится.
— Но это подтверждает и история литературы, — упорствовал Васарис.
— Что она подтверждает? Историки литературы могут лишь констатировать, что, скажем, такой-то поэт был влюблен в такую-то женщину и поэтому написал такие-то стихи. Но они никогда не могут сказать, что бы написал этот поэт, если бы не существовало такой-то женщины. Может быть он написал бы в десять раз лучшие произведения и больше приблизился бы к вечной истине, добру и красоте.
— Это все одни предположения. Они ни в чем не убеждают меня. Никому не дано знать, что бы было, если бы не было… Такими примерами история литературы не располагает.
— Это потому, что историю литературы, которую, к сожалению, приемлют и католики, писали некатолики, а если и католики, то малосведущие миряне. Они замалчивали или недостаточно высоко оценивали гениев христианской литературы и превозносили до небес еретиков и писателей сомнительной нравственности. Вспомни святого апостола Иоанна, святого Августина, святого Фому Кемпийского, святого Фому Аквинского, святого Франциска — этих величайших мистиков! Разве могут равняться с ними даже Шекспиры, Гёте и Мицкевичи? Нет, у нас есть и гении, есть и таланты, только, конечно, чернь не будет чтить их и не поставит им памятников на стогнах, ибо они не потворствуют ее вожделениям. Их литература и поэзия прославляет бога — единственный источник красоты. Только божественная красота не прельщает тех, кого уже прельстила греховная, ложная красота.
Васарис не ожидал, что их разговор примет такой оборот. Продолжать спор ему не хотелось, — он увидел, что Рамутис внезапно перенес понятие литературы и поэзии из области обычной человеческой деятельности в недосягаемые высоты, где действуют лишь такие факторы, как божественная благодать и наитие свыше.
Ксендз Рамутис, ободренный его молчанием, решил, что теперь самое время перейти от принципиальных вопросов к писаниям самого Васариса и вернуть его с ложного пути на путь истинный. После минутного молчания он заговорил:
— Теперь я начинаю понимать и многие из твоих, как бы это сказать… ну, довольно своеобразных стихотворений… Тебя, конечно, ввела в соблазн светская литература или мнение твоего странного ксендза относительно влияния женщины на творчество. Оказывается, ты следовал его теориям, когда писал некоторые, главным образом, последние стихотворения.
Васарис поежился от этих слов, будто почувствовал чужую руку на самом больном месте.
— Ах, оставим в покое мои стихи! — поморщился он и, стараясь скрыть смущение и досаду, подобрал валявшуюся на дороге палку и забросил ее на лохматую вершину сосны. Их, словно в метель, обдало снежной пылью, но это не отвлекло Рамутиса от его намерения.
— А почему бы нам не побеседовать откровенно и об этом? Священникам полезно обмениваться мыслями друг о друге. Таким путем мы можем избежать многих неприятных ошибок. Скажем, если бы ты дал мне почитать свои стихи, прежде чем отсылать их в печать, и тебе была бы польза. Я бы отметил неподходящие места, ты бы исправил их, и все было бы прекрасно. Мы, священники, должны проявлять осторожность, когда выступаем публично.
Васарис пожал плечами.
— Я, кажется, ничего предосудительного до сих пор не печатал…
— Предосудительного пока еще нет. Однако были вещи необдуманные, неподобающие, quod sacerdoti non decet. Взять хотя бы твои последние стихи. С мирской точки зрения они очень хороши. И если бы их написал мирянин — transeat[141], но чтобы священник — нет!
— Когда я поэт, я не священник! — воскликнул Васарис и подобрал другую палку, чтобы забросить на опустившуюся под тяжестью снега ветку ели.