Ксендз Рамутис неуклонно соблюдал этот распорядок и внушал Васарису, что упорядоченное пользование временем — лучший способ закалить волю и характер и избежать душевной и физической вялости. Васарис достаточно наслушался об этом в семинарии и знал, что это справедливо. Но выполнять это на практике было делом нелегким, особенно когда во все вмешивался Рамутис.
Ровно в половине седьмого он уже стучался в дверь и звал на медитацию. В этот час было еще темно и холодно. В комнате Рамутиса на столе горела лампа. Оба становились на колени, читали «Veni sancte spiritus»[144], садились на жесткие стулья, и Рамутис принимался за чтение медитации, время от времени становясь на колени. Васариса неодолимо клонило ко сну… На другой день читал он, а слушал Рамутис. Остальные пункты дневного распорядка они выполняли по отдельности, но Васарис постоянно чувствовал над собой неусыпный надзор коллеги. А частенько слышал и напоминания, что теперь пора приниматься за то-то…
За какие-нибудь две недели опека Рамутиса успела надоесть ему до смерти. Каждый совет не в меру усердного викария раздражал и злил его. Согласно принятому ими режиму они должны были ложиться в десять часов. Но Васарис часто просиживал за чтением до полуночи. Вставать зимой в шесть часов было ему не под силу, и он оставался в постели. Тогда Рамутис озабоченно спрашивал, не заболел ли он, а узнав причину его неаккуратности, опечаливался и весь день оставался меланхолически-молчаливым. Иногда у Васариса до самого вечера оставался непрочитанным бревиарий, начиная с «Matutinum», и тогда он убегал к себе с восклицанием:
— Ох, меня еще ждет бревиарий с «Alperi, domine»[145], придется поторопиться…
Тогда Рамутис мягко журил его за такое упущение, и у Васариса все чаще возникало злобное желание подразнить благочестивого ксендза. Чувство антипатии, возникшее у него в первые дни знакомства, становилось все сильнее. Рамутис замечал это, огорчался, но не знал, чем объяснить охлаждение молодого друга.
Еще больше он встревожился, увидев, что Васарис исповедуется реже, чем через две недели, и однажды указал ему, как это дурно, когда ксендз слишком медлит с исповедью. Но Васарис упрямо промолчал, и по-видимому это внушение не проняло его. Наконец однажды ксендз Рамутис снова увидел его возвращающимся из усадьбы со связкой книг под мышкой. Сколько прекрасных основательных трудов было в шкафу Рамутиса, а этот упрямец еще в руки не брал их…
Пролетели два месяца после отъезда баронессы, и в памяти Васариса снова стал оживать образ госпожи Бразгене.
Отдыхая тихими долгими зимними вечерами от аскетических проповедей ксендза Рамутиса, он вызывал в воображении множество милых, прелестных мгновений из семинарских времен, когда знакомство с черноглазой своенравной Люце так волновало его, служило источником наивных мечтаний, угрызений совести и душевных терзаний. Любил вспоминать он и о своем последнем посещении госпожи Бразгене в Науяполисе. Как въявь стояла она перед его глазами — немного пополневшая, но еще более красивая, нежная, открытая. Вспоминал он и высказывания Лайбиса — теперь они не казались ему такими парадоксальными, как в тот раз.
Потом он мысленно видел себя в усадьбе и рисовал в воображении баронессу рядом с Люце, сравнивал их, но и та и другая были ему по-своему дороги. Сейчас его больше притягивала и пленяла баронесса, а всякий раз при воспоминании о ней он испытывал тревогу и желание увидеть ее снова. А госпожа Бразгене привлекала его как приятное переживание прошлого, как близкая, родная душа. После отъезда баронессы он чувствовал себя в Калнинай одиноким-одиноким, он тосковал о человеке, с которым мог бы откровенничать без всякого стеснения. Таким человеком была одна Люце. И Васарис стал ждать случая съездить в Науяполис.