В конце концов я что-то состряпал. Перечитал, поставил подпись и отдал все бумаги секретарше. При этом мне стало не по себе, я знал, что мою автобиографию она изучит не без интереса. Мелькнула мысль: отныне и присно я стою перед ней словно голенький!
Секретарша небрежно глянула на бумаги и тут же сунула их в ящик стола. Я был благодарен ей за такую деликатность, но суть дела от этого не менялась.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, вы выходите на работу второго января?
— Да.
— Ладно, — улыбнулась она. — Пока все. Трудовое соглашение подпишете после. — Она явно спешила от меня избавиться.
Я вышел от нее в полной уверенности, что, как только за мной закроется дверь, она тут же плотоядно накинется на мою автобиографию и будет смаковать ее до последней запятой.
За два дня до сочельника я поехал в райцентр купить мяса, фруктов, водки и курева.
С покупками я управился быстро. До отхода поезда оставалось еще три часа, и я отправился просто так побродить по улицам.
Я обошел весь город. Повсюду царили спешка и толчея, люди наступали друг другу на пятки и носились туда-сюда как угорелые. Приближался пик предпраздничной беготни по магазинам. И хотя поводов для раздражения у покупателей было предостаточно, я не услышал ни одного грубого слова. Все предупредительно улыбались друг другу: всеми уже овладело предпраздничное настроение.
Потолкавшись какое-то время в этом муравейнике, я захотел покоя. Кое-как выбрался из центра и переулками побрел в сторону станции.
По пути мне попалось маленькое кафе. Я заглянул внутрь, мне понравилось уютное, полупустое помещение, я решил скоротать здесь время до отхода поезда.
Кроме меня, в кафе сидело еще четверо. Два старичка, явно пенсионеры, играли в шахматы в углу у кафельной печки. В другом конце зала сидел военный с молоденькой деревенской девушкой. У девушки были румяные, пышущие здоровьем щеки. Она смущалась и не знала, что делать со своими руками, поминутно перекладывала их со столика на колени и наоборот.
Я заказал водку, которую предпочитал всем другим напиткам, и тотчас ее выпил. Заказал вторую рюмку и тоже недолго с ней церемонился. А поскольку был канун рождества, время, словно созданное для сентиментальных воспоминаний, то и я, слегка отпустив вожжи, обратился мыслями в прошлое. Особенно после того, как в течение следующей четверти часа выпил подряд третью и четвертую рюмку водки.
— Рудо, где у тебя отец? — кричали ребята, потешаясь надо мной.
— С кочна свалился да и разбился! — отвечали им вместо меня злые старушонки и тоже давились ехидным смехом.
С кочна свалился да и разбился![12] Вначале я не понимал подлинного смысла этих слов, мне представлялся гигантский капустный кочан, на самой его верхушке восседал какой-то увалень, который вдруг поскользнулся и грохнулся оземь вниз головой. Я не понимал смысла этих слов и, в своем неведении, простодушный, каким может быть только ребенок, еще и подыгрывал зубоскалам. Если меня спрашивали, где мой отец, я отвечал: «Разбился». Они опять приставали: «Уж не с кочна ли он свалился?» — «Да, с кочна», — подтверждал я, а они буквально умирали со смеху.
Никому не пожелаю такого детства.
— Ублюдок! — не раз и не два бросали мне в лицо.
— Глянь на него, какой черномазый. — Эти слова стали доходить до моего сознания несколько лет спустя, когда я немного подрос.
Во время войны остановилась в нашей деревне румынская часть. Черт его знает, почему они шли через нашу деревню, фронт был тогда от нас за тысячу километров. Они пришли полубосые, оборванные и голодные. Всего две недели и пробыли-то в нашей деревне, но за это время один из них — вроде бы тот, что был приставлен к лошадям и ночевал у деда на конюшне, — успел вскружить голову моей матери. А может, он и не кружил ей голову, может, просто затащил в солому, когда она маячила у него перед глазами после вечерней дойки, да и взял то, что било через край.
Так нелепо я был зачат!
Через две недели солдаты отправились дальше. Они покидали деревню впопыхах, среди ночи и в спешке кой-чего забыли. Когда дед утром зашел в конюшню, то обнаружил там гнедого жеребца. В хозяйстве у деда были только коровы, на них он пахал, сеял, вывозил урожай. Никогда прежде у него не было собственной лошади, и поэтому, увидев, что румыны подарили ему жеребца, он чуть не спятил от радости. Не поминал румын лихом и после, когда родился я.
Чернявый солдат так никогда и не узнал, что на белом свете существует обездоленный мальчик, его сын. Бог весть что с ним сталось, ведь от нас их погнали на Восточный фронт.
12
Идиоматическое выражение «у него отец упал с кочна и разбился» — так говорят о незаконнорожденном ребенке.