— Раз овец стричь могу, значит, из винтовки тоже смогу стрелять, — упрямо твердил Хаджи–Мухамед. Видно, они не первый раз спорили иа этот счет с Али, и удаману нравилось поддразнивать простодушного Хаджи–Мухамеда.
— Да тебя и по росту в армию не возьмут, — смеялся Али. — Вон какой длинный. В кавалерию‑то уж точно не возьмут, ноги по земле будут волочиться. С такими длинными руками тебе только в пекарне работать, удобно хлебы в печь забрасывать. Нет уж, браток. Лучше уж тебе чабанить. Что? Правду я говорю, ребятки? — обратился он к нам.
— Верно. Еще раньше, когда в войну играли, мы из‑за тебя всегда проигрывали, — сказал я Хаджи–Мухамеду. — Отовсюду тебя видно было.
— Ха–ха–ха, — смеялся удаман Али. А Хаджи–Мухамед зло смотрел на меня и даже кулаком погрозил. Но я не обиделся на него. Мне вспомнилось, как раньше мы беззаботно играли в войну на аульском гумне. Хаджи еще тогда приклеивал усики, изображая Гитлера, а мы его ловили. Бабушка говорила, качая головой: «Не играли бы вы, дети, в войну, разве других игр мало».
Но мы не слушали ее. А когда действительно пришла война и стали приходить похоронные — мы больше в войну не играли…
Я засмотрелся, как Хаджи перевязывает ногу барашку. Барашек дергал ногами, стараясь вырваться, — наверно, ему было очень больно. Но Хаджи–Мухамед держал его крепко.
— Ой! — вскрикнула вдруг Хажа. Не успел я обернуться, как почувствовал сильный удар сзади по мягкому месту. Я не удержался и упал, больно ударившись головой. Поднялся, чуть не плача от боли, смотрю с удивлением кругом: кто же это ударил меня из‑за спины? И вижу: совсем рядом со мной — серый козел с огромными шишкастыми бровями. Стоит с воинственным видом: вот–вот снова бросится.
— Ах ты, проклятый! Опять из сарая вырвался, — закричал Хаджи–Мухамед. — Второй раз петли с двери срывает. Надо зарезать его.
— Что ты, Хаджи. Такого красавца и — зарезать, — возразил удаман Али. — Сколько лет здесь в вожаках ходит, и теперь вон другому места не хочет уступать. Вот и бесится от зависти. Хажа, отойди от него.
А Хажа стояла перед козлом и стыдила его.
— Ишь ты, злой какой! Чего на Султана набросился? Не стыдно? — А козел, нагнув голову, гордо поводил рогами, бил копытом землю и, казалось, вот–вот бросится на Хажу. В это время послышался стук копыт: со стороны гор вихрем скакал верховой. Козел замер на месте. А верховой, ловко спрыгнув с седла, подошел к нам. Только теперь я узнал Маоедо.
На ней была черная папаха, высокие сапоги, на плечах — черная бурка, из‑под которой виднелась рукоять отцовского кинжала с серебряной насечкой. Эта форма очень шла к ней. «Наша Маседо — настоящий джигит», — с восхищением подумал я. Мне вдруг вспомнился день, когда провожали на фронт молодых чабанов. Они уезжали все вместе — Хасбулат, Омар и Салих. По всему аулу слышался тогда плач их матерей и сестер. Дед Абдурахман провожал чабанов вместе со всеми. «Деритесь храбро, джигиты, — помню, говорил он тогда. — Слава одного — весь род славит, и аул, и все горы наши, а позор лишь одного — для всех горцев позор».
Маседо стояла тогда в толпе аульских девушек и так же, как все они, молча подавала руку ехавшим на фронт чабанам. Я помню, как она покраснела, когда к ней подъехал Хасбулат. Мне вдруг показалось, что она закричит, заплачет, но она лишь молча пожала руку Хасбулата, с тоской поглядела вслед ему. Хасбулат на перевале повернул коня, последний раз помахал рукой. Я понял, что он прощается с Маседо.
В тот же день, придя домой, Маседо заявила матери, что едет чабанить в горы. Мама плакала, никак не хотела ее отпускать. «Женское ли это дело, дочка? Да и незамужняя ты, что люди говорить будут? — сердилась мама. — Виданное ли дело — одна среди мужчин!»
«Сейчас все мужские дела женщины делают, — отвечала ей Маседо. — В колхозе у нас совсем чабанов не осталось, инвалиды да старики чабанят. А я себя в обиду не дам, не волнуйся». — Маседо решительно надела отцовскую папаху и сняла со стены шашку.
Мама побежала к деду Абдурахману, чтобы он уговорил Маседо остаться дома, не уезжать в горы. Я увязался тогда за ней. «Отца дома нет, вот она и надумала, — жаловалась мама. — С мужчинами хочет чабанить. Хоть ты, Абдурахман, образумь ее», — плакала она. Дед Абдурахман молча выслушал маму, а потом взял ярлыгу[21] Хасбулата, подал маме и говорит: «На‑ка вот, передай ее Маседо. Да скажи ей, что одобряю ее решение. А о чести ее не беспокойся. Маседо — настоящая горянка и честь свою где хочешь сохранить сумеет».