Вышебор склонился, отставил опустевший кубок из-под браги. Лицо его раскраснелось, на Озара смотрел, подбоченившись, улыбался.
Озар негромко заметил:
– А вот Добрыня сказывал, что именно Дольма возвысил ваш род.
– Добрыня… гм… Я на год его старше буду, потому и помню его еще, когда он при конюшне состоял да скакунов дружинных гонял поить к Днепру. Не забыл и то, как он уезжал с юным Владимиром в Новгород. Ну это когда новгородцы сына Святослава Воителя себе в князья выпросили. А Добрыня при нем был. Помнится, еще в лаптях уезжал… А явился… ну чисто князь пресветлый.
В голосе Вышебора чувствовалась неприкрытая злоба. А Озар вдруг подумал, что если Вышебор и старше Добрыни лишь на год, то по виду своему, пусть он еще и мощный в плечах, все же выглядит куда старше своего века. В то время как Добрыня – как бы ни относился к нему волхв – ну чисто молодец жених.
– Как вышло, что тебя в походе покалечило, Вышебор? – полюбопытствовал Озар, присаживаясь на ларь у стены. – Знаю, что немало дружинников калеками в Киев из далеких краев возвращаются, но твоя-то в чем беда?
– А!.. – махнул рукой старший Колоярович. – Коня подо мной вятичи сулицей[82] из зарослей убили. Неожиданно это вышло, вот жеребец мой и взвился, а там сразу опрокинулся, да так скоро, что я и ног из стремян вынуть не успел. Вся конская туша на меня и рухнула. Помню боль… и ничего больше… А как пришел в себя – боль вернулась. И не бегали больше мои ноженьки ретивые. С обозом меня покалеченного в Киев отправили, – закончил он печально.
Конечно, впору бы пожалеть бывшего дружинника, но было в его нахмуренном челе и зло сверкавших глазах нечто такое, отчего Озар не проникся к нему состраданием. Словно такому, как Вышебор, и надо было от богов получить кару за былые кровавые дела.
Озар откинул за плечо длинные волосы и сказал:
– Мать тебя, видно, сильно любила, если такое имя выбрала – Вышебор. Выше даже дубов высоких тебя видеть желала.
– А? Что? Ах, мать… Да я толком и не знаю, кто имя мне дал. Отец, наверное. Я у него в любимчиках хаживал, меня он поучал и надеялся, что род я продлю. А матушка Добута… Гм, она с Долемилом все носилась. Вроде и не ее родная кровь, а вот же, привязалась. Ну и с купцами его своими вышегородскими свела. Да говорил ведь уже!
– И все-таки именно Дольма известен на весь Киев стал. И при дворе князя Владимира его часто принимали, и на пирах княжеских он мед-пиво пил. Не это ли тебя обозлило?
– Ха! Да я и сам при Святославе и Ярополке на пирах сиживал. Вот были денечки! А что Дольма возвысился… Что с того? Закололи братца моего, и всего делов. У Христа, небось, теперь за пазухой греется да на меня поглядывает. А я вот что ему покажу! – И Вышебор сделал неприличный жест куда-то к потолку. – На, выкуси!
– А ведь ты не любил среднего брата. – Озар откинулся на стену, заложив руки за голову. Казался даже расслабленным, когда вдруг неожиданно спросил: – Это ты приказал Жуяге убить Дольму?
– Что? Жуяге? – искренне удивился Вышебор.
Похоже, имя холопа удивило его даже больше, чем подозрение волхва на него самого. Но потом стало доходить. Смотрел, моргал, лицо его медленно багровело. Озар же как ни в чем не бывало продолжил:
– Неужто ты не почувствовал тогда, что Жуяга тебя в кресле не только толкал в Почайне, но и… Пусть и немного времени для быстрого броска надо, однако ты в прошлом воин, должен был заметить.
Краем глаза Озар заметил, как смиренно стоявший у стены Моисей при этом поднял глаза, сверкнул злым, подозрительным взором на калеку.