Добрыня сообщил ей, что как раз собирается проехаться к дому убиенного, узнать, что там и как. И когда Анна отошла, кивнул в ее сторону Златиге:
– Видел, кто за делом Дольмы надзор учинил? Сама царица! И она не отступится. Сколько вы уже с Озаром на Хоревице обитаете – три, четыре дня? Раньше этот волхв куда скорее дела распутывал. Так что, думаю, пора мне туда наведаться. А по пути ты мне расскажешь, что там и как у вас. Мальчишка, сказываешь, свалился с обрыва? Днями ранее холопа конь потоптал, теперь это. Учти, Златига, мне не нравится, если о бедах в усадьбе покойного Дольмы слух будет ходить по Киеву. Наш соляной купец на себя все внимание взял, отправившись со всей родней в Почайну, а тут такое началось. Мало того что самого Дольму порешили, да еще что ни день, беда с его домашними случается. А люд у нас такой, что сразу начнет болтать всякое. Дескать, бéды с христианами новообращенными творятся. Отказались от старых богов – и вот что теперь происходит с ними.
Златига молча хмурился. Прошел за воеводой, сел на коня, ехал рядом, почти стремя в стремя. Попытался было по дороге поведать все до мелочей, но в шумном Киеве, да в такой толчее это не особо получалось. Людно было на Боричевом увозе, по которому спускались с Горы, еще более людно стало, когда на Подол выехали. Народ то и дело обступал, люди шли приветствовать воеводу, желали здравия. Добрыня ответно поднимал руку, с кем-то даже заговаривал, но сам о своем все думал: уезжать ему пора, дел вон сколько. Владимиру он тут толком уже и не нужен. Князь на ловы сейчас отправится, даже не столько для забавы, а чтобы пополнить запасы. Шутка ли, столько ртов надо кормить при дворе – и своих всех, и посольство ромейское. А эти все артачатся, ждут конца следствия. Нашли причину задержаться, хотя уже сами должны понимать: сделали дело – и пора восвояси.
Но когда они явились ко двору Колояровичей, иные заботы увлекли Добрыню. Ибо там был переполох. Воевода едва с коня слез, как Радко к нему так и кинулся.
– Опять беда у нас, славный Добрыня. Ну чисто кто порчу навел!
Добрыня заметил среди вышедших к нему навстречу волхва Озара. Тот был хмурый, мрачный. На вопрос, что случилось, ответил:
– Кухарка здешняя внезапно померла. Голицей звали. Да не просто померла: кричала, задыхалась, желчью ее выворачивало. А потом испустила дух.
Ну вот, даже в это Добрыне придется вникать – стряпуха преставилась. И все вокруг растерянные, смущенные, страхом охваченные. То, что мрут здесь как мухи, совсем не дело. И тут не порча – тут злодейство творится.
Добрыня сперва зашел на хозяйский двор, посмотрел на толстую неподвижную женщину, лежавшую у большой печи-каменки. Глаза открыты, вокруг рта грязные желтоватые разводы. Добрыня ничего не сказал, отошел, сделав знак волхву идти следом. В доме, в просторной истобке, опустился на главное место, велев остальным выйти.
– Рассказывай, – велел коротко.
Вскоре выяснилось, что этим утром Голица, как обычно, приготовила для своей госпожи травяной настой. Мирина страдала от случающихся у беременных баб немочей, и кухарка для нее постаралась: мяту заварила, мелиссу, иные травы пахучие, какие от дурноты помогают. Ну и, видать, сама попробовала, каково оно получилось. Может, сразу хотела отнести, может, дала еще немного настояться да остыть, но только после того, как попробовала, ей сразу плохо стало. Сперва, видать, не сильно, если только покликала горничную Загорку, велев отнести. Ну та и понесла в терем.
– А как сама Мирина? – всполошился Добрыня. – Я что-то ее среди собравшихся не заметил. Ну что молчишь, ведун? Одно дело – если кухарка пойлом тем отравилась, другое – если сама…
– Да ничего с купчихой не случилось, – отмахнулся Озар. – Она даже на шум не вышла. Загорка с перепугу кинулась назад, но упала и разлила напиток. А как явилась к Голице, та уже опрокинулась, каталась по земле, кричала, что горит у нее все в горле и груди. Загорка так испугалась, что только смотрела, но кое-кто стал поднимать Голицу, поить водой ключевой. Я тогда как раз подошел. Вижу, Голица уже обрыгалась вся, глаза вытаращенные, задыхается. Ключница Яра над ней стояла перепуганная, не знала, чем и помочь. Ну, я и поспешил к поварихе. И знаешь, воевода, когда подхватил я ее, она только и твердила, что Мирина ее отравила. Все это слышали, как и заметили, что Голица на терем указывала.
– Но настой же Голица сама готовила?
– Сама. Но знаешь, то ли с вечера настаивала травы, то ли с утра залила, я узнать не успел. Тут летняя печь на хозяйском дворе под навесом находится, там всякий пройти может. Если Голица отвлеклась или отошла, пока травы настаивались, кто угодно мог добавить отраву в опарницу[103]. Но когда кухарка уже отходила у меня на руках, я стал догадываться, чем ее могли отравить. Запах уловил знакомый. Есть такая трава, борец-корнем называется, или волкобоем, а то и ведьминой травой. Ее обычно используют для изготовления мазей, чтобы суставы не болели. И в доме такая была, потому как калеку Вышебора ею мазали. Но ключница Яра, у которой подобное снадобье хранилось, уже показала мне ларчик и заверила, что у нее все под замком, ничего не брали оттуда. Выходит, что отраву из града принесли.