Арестант in limine[8] объявил самозваный суд позорищем, не существующим с точки зрения закона; по его словам, даже если бы этот суд был учрежден законно (у главного судьи округлились глаза), он не правомочен рассматривать жалобы на исполнение им, судьей Харботтлом, своих обязанностей.
Тут главный судья внезапно расхохотался, и все, кто был в зале, обернувшись к арестанту, подхватили этот смех; гул нарастал, делаясь оглушительным; куда ни посмотри, всюду тебя ослеплял блеск глаз и губ, всюду мерещилась одна на всех ухмылка, хотя ни в одном из обращенных к Харботтлу лиц не было заметно никаких следов веселья. Хохот смолк так же мгновенно, как начался.
Было зачитано обвинительное заключение. Судья Харботтл в самом деле произнес защитительную речь! Он отрицал свою вину. Привели к присяге жюри. Процесс продолжился. У Харботтла голова шла кругом. Это не могло происходить в реальности. Судья думал, что либо сходит с ума, либо уже сошел.
Одно обстоятельство не могло не поразить его. Главный судья Двукрат, со своей манерой отвечать подсудимому ухмылками и издевками и запугивать его оглушительным ревом, представлял собой раздутое – по меньшей мере вдвое – подобие самого Харботтла, вплоть до выпученных от ярости глаз на багровом лице.
Никакие аргументы, ссылки, заявления арестанта ни на миг не замедлили ход процесса, неуклонно стремившегося к трагической развязке.
Казалось, главный судья ощущал свою власть над присяжными и откровенно ею упивался. Он обводил их взглядом, кивал, он как будто установил с ними полное взаимопонимание. В том углу зала, где они сидели, не хватало освещения. Присяжные походили на ряды теней; арестант различал в темноте дюжину пар холодно поблескивавших белков, и каждый раз, когда главный судья, обращаясь к жюри с издевательски коротким напутствием, скалил зубы и язвил, по согласному движению этих глаз можно было догадаться, что присяжные кивают ему в ответ.
Напутствие было зачитано, великан-судья, отдуваясь и меряя арестанта злорадным взглядом, откинулся на спинку кресла. Все присутствующие повернулись к человеку на скамье подсудимых, в их глазах читалась неколебимая ненависть. От скамьи присяжных, где среди полной тишины шепотом переговаривалась дюжина собратьев, доносились протяжные шелестящие звуки; затем судейский чиновник задал вопрос: «К какому решению вы пришли, господа присяжные: виновен или невиновен?» – и грустный голос изрек вердикт: «Виновен».
Перед глазами арестанта стала постепенно сгущаться тьма, и скоро он уже ничего толком не различал, кроме светящих глаз, обращенных к нему со всех сторон и из всех углов, со скамей и галереи. Арестант, конечно, мог бы в заключительном слове привести веские причины, почему его нельзя приговорить к смерти, но лорд главный судья пренебрежительно, словно отгоняя дым, отмахнулся и продолжил зачитывать вердикт: казнь назначалась на десятое число следующего месяца.
Прозвучало распоряжение увести арестованного, и растерянный, ошеломленный зловещим фарсом Харботтл покинул скамью подсудимых. Лампы как будто все разом погасли, остались там и сям печки и очаги с углем, которые бросали слабые красные отсветы на стены коридоров, по которым он следовал. Сделались особенно заметны неровности и трещины циклопических камней, из которых они были сложены.
Судью ввели в сводчатую кузню, где двое голых по пояс работников, с бычьими затылками, гигантскими руками и мощными бицепсами, ковали раскаленные докрасна цепи; удары молотов походили на раскаты грома.
Кузнецы на минуту опустили молоты и, опершись на них, уставились на арестанта яростными, налитыми кровью глазами.
– Вынимай кандалы Элайджи Харботтла, – сказал старший своему сотоварищу, и тот клещами выхватил из раскаленной печи железяку, которая там поблескивала.
– Один конец пристегнем, – проговорил старший, беря в руку остывший конец, мертвой хваткой зажал в другой руке ногу судьи и замкнул браслет у него на лодыжке. И с ухмылкой добавил: – Другой куется.
Железная полоска, которой предстояло стать обручем для второй ноги, лежала, все еще раскаленная, на каменном полу, и по ее поверхности пробегали искры.
Младший кузнец обхватил лапищами вторую ногу старика-судьи и крепко прижал его ступню к каменному полу, меж тем старший в одно мгновение, мастерски орудуя щипцами и молотом, приладил раскаленный обруч к лодыжке судьи так тесно, что плоть задымилась и пошла пузырями, а старик Харботтл испустил пронзительный вопль, от которого, казалось, содрогнулись даже камни и зазвенели цепи на стене.