Разговор этот происходил в комнате, которая ныне именуется Salon d’Apollon[28]; мне запомнились в ней стены, увешанные картинами. И моему приключению в тот вечер суждено было случиться именно здесь.
Я присел на диван с золоченою спинкою и огляделся. На просторном сиденье расположились, кроме меня, еще трое или четверо; все оживленно беседовали меж собою. Все – кроме одной дамы, сидевшей подле меня: нас разделяло не более двух футов. Дама, по-видимому, погружена была в задумчивость; ее поза казалась воплощением изящества. Костюм в точности повторял одеяние мадемуазель де Лавальер с известного портрета Коллиньона, отличавшееся, как вы помните, не только роскошью, но и элегантностью. Волосы были напудрены, под пудрою угадывался их собственный темно-каштановый цвет. Из-под подола выглядывала маленькая ножка, рука же покоряла изяществом и благородством формы.
Дама, к моей досаде, ни разу не сняла маску, тогда как многие подолгу держали свои маски в руках.
Я был уверен, что она хороша собою. Пользуясь преимуществом маскарада – особого мира, в котором позволительно все и разве по голосу да по случайным намекам отличишь друга от врага, – я заговорил.
– Мадемуазель, меня трудно обмануть, – начал я.
– Тем лучше для вас, месье, – спокойно, вполголоса отвечала маска.
– Я хочу сказать, мадемуазель, – продолжал я, решившись прибегнуть к невинной хитрости, – что скрыть красоту не так легко, как вы думаете.
– Вы необыкновенно проницательны, месье, – все так же мило и беспечно заметила она.
– Под костюмом мадемуазель де Лавальер я угадываю формы, совершенством превосходящие оригинал; подымая взор выше, я вижу лишь таинственную маску – и все же, мадемуазель, возможно ли вас с кем-то спутать? О нет! Красота – драгоценный камень из сказок Шахерезады: как ни укрывай, а все же сияние выдаст его.
– Я знаю эту сказку, месье, – отвечала молодая особа. – Сияние и впрямь выдало камень, но не на солнце, а в темноте. Неужто дворцовые комнаты так плохо освещены, месье, что вас слепит простенький светлячок? Я-то думала, в стенах, где пребывает некая графиня, должно быть довольно света.
Положение мое было весьма щекотливо. Как ответить? Дама эта, вернее всего, просто опасная шутница, каких немало найдется в любом обществе; однако же она может оказаться и близкой подругой графини де Сент-Алир. Посему я осторожно осведомился:
– Какая графиня?
– Если вы знаете меня, то должны знать и мою лучшую подругу. Она прекрасна, правда?
– Затрудняюсь сказать: ведь графинь так много…
– Всем моим знакомым известна и любимейшая из моих подруг… Но, быть может, вы вовсе меня не знаете?
– Вы ставите меня в тупик, мадемуазель. Ужели я мог обознаться?
– Скажите, а с кем вы только что говорили? – спросила она.
– С одним человеком, с другом, – ответил я.
– Да, я поняла, что вы друзья; но мне почудилось, что я тоже его знаю, и я хотела бы в этом убедиться. Ваш друг – маркиз?
И снова ее вопрос меня смутил.
– Ах, здесь так много людей, поговоришь с одним, с другим, да и…
– Да и увильнешь от ответа на самый простой вопрос. Запомните же раз и навсегда: ничто так не отвращает человека прямого, как подозрительность. Вы, месье, мне не доверяете – что ж, и я стану относиться к вам соответственно.
– Мадемуазель, я заслужил бы презрение куда большее, когда бы нарушил данное другу слово.
– Да ведь вам все равно не удалось меня обмануть, вы всего лишь копируете дипломатические уловки своего друга. Ненавижу дипломатию: вся она – трусость и обман. А вам не приходило в голову, месье, что я могу знать этого господина, с крестиком из белой тесемочки? Так вот, я прекрасно знаю маркиза д’Армонвиля. Как видите, вы зря себя утруждали.
– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть вашу догадку.
– Этого никто от вас не требует; но к чему было унижать даму?
– Что вы говорите, мадемуазель! Я никогда бы себе такого не позволил.
– Вы притворились, будто узнали меня, – но это ложь. Не ведаю, что вами двигало – прихоть ли, любопытство или безразличие, но вы говорили со мною так, словно перед вами не живой человек, а всего лишь костюм! Наговорили комплиментов и тотчас сделали вид, что обознались. Что ж! Верно, в мире не осталось уже честности и прямоты.
– Право, мадемуазель, вы составили обо мне превратное представление.