И с этими словами Жуквич проворно развязал свой галстук и раскрыл воротник своей рубашки. Елена увидела у него на шее довольно большой шрам, показавшийся ей как будто бы в самом деле происшедшим от веревки.
- Но как же вы спаслись? - проговорила она, смотря ему прямо в лицо.
- С помощью ж добрых товарищей и некоторой собственной смелости!.. отвечал Жуквич.
Елена продолжала не спускать с него глаз: сделанное им открытие еще выше подняло Жуквича в глазах ее.
- Да доверьте ж мне, панна Жиглинская!.. - воскликнул между тем он. Вы ж удумали посвятить себя вместе со мною польскому делу!
- Удумала! - проговорила Елена.
- Так разве ж можно, быв так близко к вам, не поклоняться вашей красоте?.. Разве ж вы, панна Жиглинская, не знаете ваших чарующих прелестей? Перед вами быв, надо ж или боготворить вас, или бежать от вас!..
Елена мгновенно вся покраснела и сделалась сумрачною.
- Очень жаль это!.. - заговорила она. - И я, признаюсь, в этот раз гораздо бы больше желала быть каким-нибудь уродом, чем красивою женщиной!
- Для чего ж то? - воскликнул Жуквич.
- Для того, чтобы вы тогда относились ко мне по сходству наших убеждений, а не по чему иному... Я собственно с любовью навсегда покончила: мое недавнее прошедшее дало мне такой урок, что я больше не поддамся этому чувству, и, кроме того, я убедилась, что и по натуре своей я женщина не любви, а политики.
- Но любовь ж не помешает политике! - возразил Жуквич.
- Напротив, очень помешает! - продолжала Елена. - Шиллер недаром выдумал, что Иоанна д'Арк до тех пор только верна была своему призванию, пока не полюбила.
- Нет, эта фантазия поэта совершенно несправедливая! - возразил ей Жуквич, и лицо его приняло весьма недовольное выражение, так что Елена несколько испугалась этого.
- Вот видите, как нехорошо быть красивой собой! - проговорила она. - Вы теперь будете недовольны мною и, может быть, даже постараетесь отстранить меня от нашего общего дела.
- О, нет, зачем ж? - возразил он ей.
- И не отстраняйте меня!.. Я буду вам полезна! - сказала Елена с чувством.
- Да знаю ж это я! - воскликнул и Жуквич с чувством.
VIII
С Елизаветой Петровной после того, как Елена оставила князя, сделался легонький удар. Услыхав от Елпидифора Мартыныча, что у князя с Жуквичем была дуэль, она твердо была убеждена, что Елена или приготовлялась изменить князю, или уже изменила ему. Главным образом в этом случае Елизавету Петровну беспокоила мысль, что князь, рассердясь на Елену, пожалуй, и ей перестанет выдавать по триста рублей в месяц; но, к великому удивлению ее, эти деньги она продолжала получать весьма исправно. Достойный друг Елизаветы Петровны, Елпидифор Мартыныч почти всякий день посещал ее в болезни и пользовал ее совершенно бесплатно. В своих задушевных беседах с ним Елизавета Петровна каждый раз превозносила князя до небес.
- Это ангел, а не человек, - ей-богу, какой-то ангел! - говорила она почти с удивлением.
- Именно, что ангел! - подхватывал Елпидифор Мартыныч, тоже, как видно, бывший очень доволен князем.
- Но как его-то, голубчика, здоровье? - продолжала Елизавета Петровна со слезами на глазах.
- Что здоровье!.. Тело еще можно лечить, а душу нет, - душу не вылечишь! - отвечал Елпидифор Мартыныч грустным тоном.
- Стало быть, он все еще любит ее, мерзавку? - спрашивала Елизавета Петровна.
- Кажется, что любит!.. О ребенке, главное, теперь беспокоится. Приказал было мне, чтоб я каждый день заезжал навещать малютку; я раз заехал... мальчик уже ходит и прехорошенький.
- Ходит? - переспросила с чувством Елизавета Петровна.
- Месяца с два, как ходит!.. Говорю Елене Николаевне, что "вот мне поручено навещать ребенка". - "Это, говорит, зачем? Вы видели, что он здоров, а сделается болен, так я пришлю за вами!" Так и не позволила мне! Я доложил об этом князю, - он только глаза при этом возвел к небу.
- Голубчик мой, голубчик! - повторила еще раз Елизавета Петровна.
Елпидифор Мартыныч больше за тем и ездил так часто к Елизавете Петровне, чтоб узнавать от нее о дочери, так как Елена не пускала его к себе; а между тем он видел, что князь интересуется знать о ней.
- Ну, а как, слышно, она послуживает на новом своем месте? расспрашивал он.
- Какая уж служба! Это вот как-то горничная ее прибегала и рассказывала: "Барышня, говорит, целые дни своими ручками грязное белье считает и записывает"... Тьфу!
- Тьфу! - отплюнулся на это и Елпидифор Мартыныч.
- И ништо ей: не хотела быть барыней, так будь прачкой! - присовокупила Елизавета Петровна с каким-то злобным удовольствием.
Вскоре после лотереи, в затее и устройстве которой Елпидифор Мартыныч сильно подозревал участие Елены, он снова приехал к Елизавете Петровне.
- Нет ли у вас каких-нибудь новостей насчет Елены Николаевны? - спросил он ее будто бы к слову.
- Марфутка моя сегодня убежала к ним; не знаю, воротилась ли... Марфутка!.. - крикнула Елизавета Петровна на всю квартиру.
- Чего изволите, барыня? - отозвалась та.
- Позовите ее сюда и порасспросите хорошенько! - проговорил Елпидифор Мартыныч скороговоркой.
- Хорошо!.. Марфуша, поди сюда! - крикнула Елизавета Петровна уже поласковей.
Марфуша вошла. Она сделалась еще более краснощекой.
- Что, Елена Николаевна здорова? - спросила ее первоначально Елизавета Петровна.
- Здорова-с! - отвечала Марфуша.
Далее Елизавета Петровна не находилась, что спрашивать ее; тогда уже принялся Елпидифор Мартыныч.
- А скажи мне, моя милая, - начал он, - кто бывает у Елены Николаевны в гостях?..
- Кто, барин, бывает-с?.. Я не знаю-с!.. - отвечала было на первых порах Марфуша.
- Как же ты не знаешь?.. Поди-ка ты сюда ко мне!
Марфуша подошла к нему.
- На тебе на чай! Я давно хотел тебе дать, - продолжал Елпидифор Мартыныч, подавая ей рубль серебром.
Та, приняв этот рубль, поцеловала у Елпидифора Мартыныча руку, который с удовольствием позволил ей это сделать.
- Ну, а не ходят ли к Елене Николаевне разные барышни молоденькие... девицы небогатенькие? - сказал он.
- Нет, барин, не ходят-с! - отвечала Марфуша.
- А из мужчин кто же бывает у ней? - допытывался Елпидифор Мартыныч.
- Из мужчин-с, горничная Елены Николаевны сказывала, у них только и бывает этот Николай Гаврилыч...
- Так... так... Оглоблин это! - подхватил Елпидифор Мартыныч.
- Оглоблин-с!.. Потом этот поляк!.. Уж не помню, барин, фамилию...
- Жуквич! - напомнил ей Елпидифор Мартыныч.
- Жуквич, барин, Жуквич! - воскликнула Марфуша.
- Это тот злодей, что стрелялся с князем? - спросила Елизавета Петровна по-французски Елпидифора Мартыныча и спросила очень хорошим французским языком.
- Oui, c'est lui![177] - отвечал он ей тоже по-французски, но только черт знает как произнося. - И что же, они любезничают с барышней? - обратился он снова к Марфуше.
- Любезничают-с! - отвечала та, усмехаясь.
- А который же больше?
- Да оба, барин, любезничают! - проговорила Марфуша и окончательно засмеялась.
- А сама барышня, однако, с которым больше любезна? - спрашивал Елпидифор Мартыныч.
Марфуша при этом взглянула на Елизавету Петровну, как бы спрашивая, может ли она все говорить.
- Говори, если что знаешь! - сказала та в ответ на этот взгляд.
- С поляком, надо быть, барин, больше! - начала Марфуша. - Он красивый такой из себя, а Николай Гаврилыч - этот нехорош-с!.. Губошлеп!.. В доме так его и зовут: "Губошлеп, говорят, генеральский идет!".
- Именно, губошлеп!.. Именно! - подтвердил, усмехаясь, Елпидифор Мартыныч.
- Я вам говорила, - сказала Елизавета Петровна опять по-французски Елпидифору Мартынычу, - что у Елены непременно с господином поляком что-нибудь да есть!
- Oui, c'est vrai!.. Il est quelque chose![178] - отвечал и он ей бог знает что уж такое.
- Ну, ты ступай! - разрешила Елизавета Петровна Марфуше.
Та ушла.