В заповедной глуши

Михал Святославич не подыгрывал себе на гитаре — гитара была органичной частью песни. Мальчишки молчали, свесив руки между колен и глядя под ноги…

— Как знать — где прорублен мой выход в скалистом дворце?
Я знаю — на чьей-то недремлющей мушке сижу…
И мало мне радости в том, что пока ещё цел…
И нет во мне грусти за то, что хожу по ножу!
Но пуле,
нашедшей висок,
Не видеть меня
стариком…
И медные птицы всё прыг,
да всё скок,
Клюют свои зёрна всё мимо,
и мимо,
и мимо,
и мимо меня — в молоко…
в молоко…
в молоко…
в молоко…
Я знаю — в какой-нибудь близко крадущийся миг
С моими мечтами врага совместится прицел …
Все дни, что я прожил — и всё, что я в жизни достиг,
Под маской молчанья застынет на бледном лице.
Ты знаешь, родной мой,
браток —
В бою расставаться
нельзя…
Но демоны мести всё прыг,
да всё скок,
И стрелами тьмы полосуют всё мимо,
и мимо,
и мимо,
и мимо меня — по друзьям…
по друзьям…
по друзьям…
по друзьям…
Солярного дыма удушливо-едкий заслон
Довьётся до дома в дожде, что похож на грибной…
И кто-то в ту ночь постучит в опечаленный дом
Руками смертельной тоски, как небесной водой!
Надежд моих выкроен
клок,
Из горьких невзгод
полотна…
Но слуги Харона всё прыг,
да всё скок,
И сжата во мне с каждым выстрелом злее,
и злее,
и всё бесконечней — война…
война…
война…
война…
Мы прём на рожон, сатанея в азарте вражды —
Как все: душу в зубы и пыльный ландшафт — на таран!
Привычка войны — полужить в пол-воды, в пол-беды —
Внутри надырявила тысячи ноющих ран!
Кладут
к колоску колосок,
Сжинают жнецы
без труда…
Их медные косы всё прыг,
да всё скок,
Как в землю, как в небо вонзаются в память мою —
навсегда,
навсегда,
навсегда…[35]

— Тот, кто сложил эту песню, сам не знает, что он гений, — сказал тихо Михал Святославич, опуская гитару. — Может быть, он гениальней Пушкина, Лермонтова… Потому что это всё такая правда…

— Кто такой Харон? — с угрюмой требовательностью спросил Витька.

— Харон в греческой мифологии перевозчик умерших через реку подземного царства до врат Аида. Ему для уплаты за перевоз покойнику клали в рот монету, — пояснил Валька тоже хмуро. — Но в данном случае это просто образ, конечно… Дядя Михал, а вы много воевали?

— Много, — ответил лесник. — Мне сорок шесть… С восемьдесят второго и до девяносто пятого почти непрерывно. И, кстати, без российского гражданства. Я после первой Чеченской ушёл в отставку. Потому что это уже не война… Хотел остаться в России. Я же там с шестнадцати лет почти постоянно жил… А мне и говорят: а у вас гражданства нет, Ельжевский Михал Святославич. Вы, Михал Святославич, иностранец нонеча…

— Правда? — звеняще спросил Валька, поднимая голову. — Это правда?!

— Правда… Я и уехал сюда. И не пожалел…

— Вот суки, — потрясённо сказал Витька, тоже поднимая лицо.

— Это ещё ничего. Вместе с нами казаки воевали, из Казахстана и из Киргизии. Добровольцы. Так их вообще потом как наёмников ловить и сажать стали…

— Мой маэстро… де ла Рош… — вспомнил Валька, — ну, я про него говорил… Он воевал у казаков. Только уже во Вторую чеченскую…Там тоже были добровольцы из разных мест. И ещё сербы были, и греки, и немцы…

— Хороший он человек, наверное, — задумчиво сказал Михал Святославич. — Я бы познакомился… Сыграть ещё?

— Дайте я, — попросил Валька.

— А пальцы гнутся? — прищурился Михал Святославич.

— Как-нибудь, — таким же прищуром ответил мальчишка. Помолчал и задумчиво сказал: — Это Димка пел. Один мой… друг. У него дядя погиб на "Курске"[36]. Я не знаю. Может, сам Димка это и сочинил.[37] Не знаю… Это белым стихом. Без рифмы.

— Серым песком укрыло, илом позатянуло,
и освятила память, и отразило небо
черную субмарину в молниях русской боли,
черную субмарину ужаса и отваги.
Время рассеет слухи, ветер развеет вести,
сильные сего мира ложью заменят правду,
только родных героев не позабыть вовеки,
в смертную беспред ельность вглядываясь бессонно.

Кто-то сказал, что ночью мать одного матроса,
обезумев от горя, шла по воде без страха,
и призывала сына, спящего в смутной бездне,
и под ее ногами не расступалось море,
ибо сильнее моря это страданье было.
Если б она взглянула выцветшими глазами,
если б она взглянула ввысь, где играют бури,
то перед ней всплыла бы, пересекая тучи,
север ная легенда — черная субмарина.

35

Слова Д. Уткина

36

Погибшая со всем экипажем летом 2001 года атомная субмарина Северного флота. Автор книги придерживается версии, что "Курск" был обдуманно протаранен английской субмариной "Триумф", вёдшей разведку района манёвров нашего флота, а позднее помощь не была оказана морякам исключительно из-за феноменальной трусости и профессиональной непригодности высшего руководства как Северного флота, так и страны (тогда и родилась легенда о том, что-де "не было в распоряжении пригодных для спасательных работ аппаратов" и что "Курск" "погиб от взрыва торпеды в носовом отсеке".) Гибель "Курска" ознаменовала начало цепи знаковых катастроф, бед и несчастий, поразивших "путинскую Россию" и не прекращающихся до сих пор.

37

Стихи М.Струковой