— У них ничего не выйдет, — сказал Рейни. — Это невозможно.
— Я знаю, дорогой. Я знаю, что у них ничего не выйдет. Даже вы знаете, что у них ничего не выйдет. Но они-то этого не знают, а потому, глядишь, и добьются своего.
— Какое-то безумие, — сказал Рейни. — Зачем им понадобилось устраивать такое сумасшествие?
— Видите ли, друг мой, это все та же старая история: кто хуже. Но по моему мнению, мнению журналиста, они сядут в лужу. Во-первых, этот стадион находится в негритянском районе. А к тому же я слышал, что завтра там соберутся еще черные, которые не работают у Лестера, и вот их умиротворить будет потруднее. И еще: во всей этой операции есть какая-то гнильца. Ничего похожего на добрые старые времена подначивания черномазых. Знаете, мне кажется, кое у кого из этих жирных котов есть в характере легкая склонность к самоубийству. Они помнят Аламо[102], ясно? Они думают, что пока вам не устроят хорошенькую резню, вы и знать не знаете, как это бывает.
— Они сумасшедшие, — сказал Рейни.
— Что ж, ведь и вы тоже, детка, не в своем уме, так почему бы вам не присоединиться к ним? — Он допил вино и весело посмотрел на Рейни. — Черт подери! Конечно. Вы же хотите оказаться в центре событий. Ну так отправляйтесь туда и задайте им перцу. Скажите, что вас они надуть не смогут.
— Так я и сделаю, — сказал Рейни. — Пойду туда.
— Черт, — сказал Берри. — Надеюсь, это не просто болтовня. Сто лет не получал удовольствия от газет. Хочу прочесть о вас.
— Да, — сказал Рейни. — Я пойду туда. Я должен что-то сделать.
Берри поставил кружку и отошел от стойки.
— Смотрите не подведите меня, — сказал он, поправляя соломенную шляпу. — Не то я пожалею, что рассказал вам.
Он оглядел кафе и вышел в темноту. Над улицей проносились обведенные лунным светом облака. Не было заметно никаких признаков утра.
Рейни заглянул в вестибюль гостиницы. Швейцар ушел, за конторкой не было никого. В одной из верхних комнат негромко играло радио.
Он вернулся в кафе и сел за столик у стены. Время от времени он поглядывал в окно, не забрезжил ли день, но там была только ночь. Кто-то расхаживал взад и вперед по комнате над его головой.
Он уткнулся лицом в руки и увидел ночные облака.
Когда он поднял голову, в кафе было почти совсем темно. Лампы над стойкой погасли, но дверь, ведущая в посудомойную, была открыта, и за ней виднелась лампочка без абажура, висевшая над глубокой раковиной. На улице стоял непроницаемый мрак.
Он со скрипом встал и увидел, что у двери в судомойню, в плетеной колыбельке, поставленной на стул, лежит младенец. Рейни подошел к нему: этого ребенка он видел несколько недель назад на кухонном столе, во время первой встречи с мистером Клото. Ребенок спал под розовым одеяльцем: его волосы были перевязаны грязными красными ленточками. Рейни положил ладонь на одеяльце, и в это время в дверях появился мистер Клото. Мистер Клото задумчиво посмотрел на ребенка и потрогал ленточки.
— Надвигался ураган, — сказал он Рейни, — но ушел в море.
Рейни рассматривал мистера Клото в свете тусклой лампочки. Ему казалось, что в комнате есть еще люди: он на мгновение словно увидел, что кто-то сидит, положив локти на столик, в темноте у окна.
— Все кончено, — сказал Рейни. — Мы больше не будем брать интервью. Я собрал все нужные мне сведения. Я разделаюсь с вами.
— Рейни, — ласково сказал мистер Клото, — лучше поищите, где бы преклонить голову. Это вам не по силам.
— Мне все равно, — сказал Рейни. — Я больше в этом не нуждаюсь.
— Вы увидите, как мир сужается. Вы увидите, как мир становится маленьким.
— Я это уже видел.
— Вы думали, что вы свободны и вам позволено действовать во всем мироздании. Вы ничего не знали о Ящике. Вы думали, что можете влезть туда, куда вам не положено, заварить там кашу, а потом выйти.
— Нет, — ответил Рейни. — Я никогда не думал, что свободен. Вам нечего мне сказать. Я знаю не меньше вас.
Мистер Клото прошел мимо него, медленно приблизился к окну и задернул занавеску.
— «Мамочка, позволь, я выйду поиграю в темноте», — пропел он по-матерински ласково. — Где сейчас ваша мамочка? Мамочки нет, детка. Человечек совсем один?
— Да, — сказал Рейни, — я один.
— Значит, нечего вам и соваться. Вы ни с кем не в силах разделаться.
— Увидите.
Клото подошел и протянул толстый указательный палец спящему младенцу. Ребенок проснулся, схватил палец и не отпускал.
— Я и так устал от вашего вида. Да я мог сделать вас своим, если бы захотел. В глазах остальных — вы мой. Но я от вас откажусь.
102
Форт в Техасе. Во время войны США с Мексикой в 1836 г. был осажден мексиканскими войсками. Гарнизон защищался до последнего человека. Выражение «Помни Аламо!» стало призывом к мести.