— Если я один бессилен, то и вы тоже. А вы останетесь один.
— Ах, мистер Рейни, — сказал Клото со вздохом, — опять тщеславие. Больные иллюзии. Я никогда не бываю один. — Он улыбнулся. — Если бы вы были нормальным человеком, вы бы не сидели тут. Если бы вы не повредились в уме, то даже я вас уважал бы. Но вы просто дурак. Неужели вы не понимаете?
— Каков я, не имеет ни малейшего значения. Если то, что я сделаю, ни к чему не приведет, это тоже не имеет значения. Но ничто не дается даром, Клото. Даже вам. Жизнь не греза, и люди реальны, и бездушный прах пробуждался не для того, чтобы вы творили ритуал жизни-в-смерти[103]. Есть завет.
— Вы мне говорите, что ничто не дается даром? — сказал мистер Клото. — Вы?
— Этот завет заключен и со мной, — сказал Рейни. — Говорю вам, я свидетель о нем и участник. И я выступаю против вас.
— Ну что ж, извольте. Но разрешите сказать вам, что и вы — опора существующего порядка. Пока находятся люди вроде вас, все будет идти как по маслу. Право, не знаю, что было бы со мной без вас.
— Нет, — сказал Рейни. — Это немыслимо.
— У каждого человека есть свой девиз, братец, и лучшего вам не найти. Вы думаете, это немыслимо, глупец? Узнай вы, какой у меня девиз в жизни, вы бы сильно удивились. Впрочем, вас удивить легко, так уж вы устроены.
Рейни отступил и быстро поглядел на улицу. За занавеской по-прежнему было темно.
— Пора бы наступить утру, — сказал он. — Ночь сегодня очень длинная.
— Ничего, кроме ночи, вас теперь не ждет. Мир для вас больше освещаться не будет. Привыкайте к тому, что есть.
— Вы, Клото… — сказал Рейни. — Вы не можете отнять у меня свет…
— Могу, — сказал Клото. — Я уже его отнял.
— Вы не можете погрузить меня во мрак… когда мне еще надо многое сделать.
— Если вам нужен свет, придется взять его у меня.
— Если так, я могу взять, — дрожа, сказал Рейни. — Все, что вы мне дадите, я использую, чтобы сразить вас, потому что ваша сила в этом не больше моей.
Мистер Клото мелодично рассмеялся и почесал нос. Его перстни сверкнули в глаза Рейни.
— Да, я могу дать вам свет и утро. Хотите, чтобы я это сделал, малыш?
— Да, — сказал Рейни.
— Уверены?
— Да, — сказал Рейни.
— Готово! Глядите сюда!
На красной клеенке стола, на лице ребенка, сидевшего на стуле, на грязных половицах кафе полоса тусклого света расширялась, становилась ярче. Морган Рейни перевел с нее взгляд на лицо мистера Клото и в страхе попятился.
— Вы белый, — сказал он.
Человек перед ним был белым. Алмазы мерцали в его глазах, кожа наполнилась внутренним свечением, словно кипящая сталь, и ужасный свет ее залил каждую крошку и пятно в комнате, превратил тараканов, раздавленных на стене, в звездные хрустальные точки, и каждый стакан и бутылка в баре раскалились добела. Все цвета и формы растворились в беспощадном сиянии мистера Клото. Морган Рейни поднес руки ко лбу и увидел, что они фосфоресцируют. Пораженный, он отвернулся от белого слепящего лица.
— Бело, как днем, — раздался голос мистера Клото.
Перед Морганом Рейни разлилось белое утро, тьма исчезла без следа. Глядя в ослепительный блеск, он видел над ним чистую синеву занявшейся зари, целомудренной и сияющей. Это было чудесное утро, веял ветер, неся шорохи колышущихся высоких трав, и Рейни шел вперед, силясь разглядеть и расслышать, что оно ему открыло.
До него донеслись голоса, и, прислушавшись, он уловил в их зове что-то зловещее — пение, смех и вопли боли, приносимые порывом душистого ветра. Он остановился, не понимая, кто может вопить от боли под таким небом.
— Клото! — позвал он.
— Вот ваш день, — сказал голос мистера Клото. — И света сколько угодно.
Голоса зазвучали ближе, и он внезапно понял, что именно он слышит и почему свет так ясен. Его обдувал душистый от запаха полей ветер американского утра, и он четко слышал каждый голос, приносимый ветром. Соболезнования, обещания, скрытые насмешки, обольщения, лживый смех, еле сдерживаемая истерика, прерывистое дыхание, нежность, страх, внезапный взрыв страсти, унижение, вежливая жестокость, вежливый обман, ложь, которой верят, ложь, которой не верят, — все это звенело в его ушах и замирало вдали.
Все это он слышал раньше, каждый тон был насыщен любовью, или отвращением, или ужасом, или горем; ни один голос из его жизни не остался не услышан. Даже голоса испуганных родителей, даже голос Бога его детства, даже голоса из снов, навевавшие страх, полуизвестные — все звучали в его ушах. И были знакомые голоса, хотя и никогда не слышанные.
103
«То Жизнь-и-в-Смерти, да, она! / Ужасный гость в ночи без сна, / Кровь леденящий бред» (С. Т. Кольридж. «Сказание о Старом Мореходе», пер. В. Левика).