Она держала большой палец на абзаце мелким шрифтом слева от десятой строфы четвертой части «Старого Морехода».
Рейнхарт прочел его вслух:
— «И в своем одиночестве и в оцепенении своем завидует он Месяцу и Звездам, пребывающим в покое, но вечно движущимся. Повсюду принадлежит им небо, и в небе находят они кров и приют, подобно желанным владыкам, которых ждут с нетерпением и чей приход приносит тихую радость»[50].
— Вот это я понимаю, — сказала Джеральдина. — И звучит так, как мне слышалось, когда читала.
Рейнхарт прочел ей еще раз.
— Да, — сказала Джеральдина. — Красиво.
— Иногда мне хочется прийти куда-нибудь и чтобы мой приход принес тихую радость, — сказал Рейнхарт. — По-моему, никогда мой приход не приносил тихой радости.
— А, ты сам портишь дело, когда так думаешь.
— Тянет пребывать в покое, тянет к крову и приюту, а, Джеральдина?
— Устаю быстро, — сказала она.
— Путешествия очень утомляют.
Джеральдина повернулась на одеяле:
— Да, утомляют.
Рейнхарт встал и в пьяненьком воодушевлении направился к ванной комнате. Оттуда он вышел на лестницу на внутреннем дворике и стал декламировать себе.
По лестнице, держа в руке бумажный мешочек, поднимался Морган Рейни.
— А… — смущенно произнес он и осторожно обошел Рейнхарта. — Извините.
— Угу! — сказал Рейнхарт. Он думал о Джеральдине и все еще улыбался. — Ничего, пожалуйста.
Рейни остановился на площадке и снял клеенчатую шляпу.
— Э… вы ведь работаете на радио? — спросил он Рейнхарта.
— Иногда я работаю на радио.
— Интересная станция, эта Бэ-эс… бэ… эс… не помню, как дальше.
— Да, интересная станция.
Джеральдина подошла к двери и посмотрела на Рейни с пьяным доброжелательным любопытством.
— Послушайте, — спросила она его, осененная внезапной мыслью, — вы правда работаете в морге?
— В морге? — переспросил Рейни. — Да нет, я не работаю в морге.
— Конечно нет, — сказал Рейнхарт.
— Нет, — сказал Рейни. — Я провожу обследование для социального обеспечения. То есть поэтому меня и заинтересовала ваша станция, мистер…
— Рейнхарт, — сказал Рейнхарт.
— Я слушал ваше введение к программе, посвященной системе пособий и социальных услуг в этом штате. На прошлой неделе, кажется. Эта программа, по-моему, на редкость… — Он улыбнулся и неопределенно махнул рукой.
— На редкость паршивая, — сказал Рейнхарт.
— В ней на редкость много… злобы.
— Да, злобы там хватает, — согласился Рейнхарт.
Из бумажного мешочка Рейни сочилась густая красная жидкость и липкими каплями шлепалась на деревянный пол.
— Это клубничное мороженое, — виновато сказал Рейни. — Мне надо идти его спасать.
Он подставил ладонь под мешочек и поймал каплю.
— Э… не хотите ли? — спросил он.
— Хочу, — сказала Джеральдина. — Без шуток.
— Спасибо, — сказал Рейнхарт. — Можете пока положить его у нас на лед.
Они вошли в комнату. Она была совсем пустой и голой. Рейни пробормотал что-то о том, что у них очень мило.
Мороженое он купил, подчиняясь минутному приливу бодрости, но день у него был тяжелый: пожилая сифилитичка и веснушчатый ребенок-идиот. В пальце ребенка начиналась гангрена, потому что его сестренка туго перетянула этот палец бечевкой.
— Да, у нас тут чисто, — согласился Рейнхарт.
Они сели на балконе. В кухне Джеральдина, чуть покачиваясь, нарезала половину мороженого на куски.
Рейнхарт налил себе еще стакан джина с тоником и поглядел на Рейни с выражением вежливого интереса.
— Боюсь, по отношению ко всем вам я нахожусь по ту сторону черты, — признался Рейни Рейнхарту, когда появилось мороженое. — Я не радикал, но я много работал в области социального обеспечения и, наверно, научился смотреть на вещи как-то по-другому.
— А, — сказал Рейнхарт.
— Вы меня теперь вышвырнете вон? — спросил Рейни с печальной усмешкой в голосе.
— Почему бы и нет? — спросил Рейнхарт.
Джеральдина засмеялась.
— Не морочь ему голову, Рейнхарт. Он не верит ни слову из того, что передает эта станция, — сказала она Рейни. — Даже в последних известиях.
Рейнхарт быстро взглянул на нее.
— Не верите? — с улыбкой спросил Рейни. — Не может быть. То есть я хочу сказать, что эта станция — радикально правая во всем, кроме музыкальных передач. Вы должны были насквозь пропитаться их политикой — и вы в нее не верите?
— Вера — вещь очень тонкая и сложная, — сказал Рейнхарт.