На них с другой стороны улицы смотрели дети и улыбались во весь рот. Вцепившись друг в друга, Берри и Рейни изнемогали от смеха на перекрестке; прохожий остановился и уставился на них.
В Одюбон-парке Рейнхарт и Джеральдина гуляли по берегу протоки, а потом сворачивали в дубовую рощицу у поля для гольфа. В последние дни весны парк под вечер превращался в оранжерею, полную мертвой духоты и пряных тяжелых запахов почвы и листвы.
Они шли очень медленно, иногда увертываясь от случайных мячей, с треском падавших сквозь ветки над их головами, и смотрели на игроков в гольф.
Иногда они гуляли вдоль домов у южной оконечности парка. За последним домом начинался огороженный луг, принадлежавший агрономическому факультету Тьюлейна. На лугу жил пятнистый жеребенок, который, едва они появлялись, галопом несся к изгороди, и Джеральдина кормила его ветками, сорванными с кустов по ту сторону дороги.
В ту неделю, когда Рейнхарт вел только вечерние передачи, они побывали в Одюбон-парке три раза, и каждый раз Джеральдина кормила жеребенка. На четвертый день жеребенка на лугу не оказалось.
Джеральдина сказала:
— Не надо мне было его кормить. Листья тут обрызгивают против насекомых. Он, наверное, отравился.
Рейнхарт пожал плечами — ему вдруг стало не по себе. Вид пустого пастбища нагонял жуть. Он быстро взглянул на Джеральдину и увидел тусклые глаза, осунувшееся лицо.
В нем шевельнулась злоба.
Почти совсем стемнело; парк затих, вспыхнули фонари на аллеях, и кругом не было ни души. Рейнхарт закусил губу, им овладел страх.
Черт возьми, подумал он, это слишком близко к краю. Слишком много переживаний для одного дня.
— Его куда-нибудь перегнали, — сказал он поспешно. — Их кормят в конюшне.
Джеральдина смотрела сквозь изгородь, словно пораженная ужасом.
— Ну идем же, — сказал Рейнхарт. — Чего ты?
— Происходит что-то страшное, — сказала Джеральдина; к жеребенку это не имело никакого отношения. — Все время происходит что-то страшное.
— Да брось, — сказал Рейнхарт. — С чего ты взяла?
Рейнхарт крепко обнял ее. Он боялся, что она вот-вот сорвется, а тогда и он потеряет над собой контроль. Он никак не думал, что и в ласковом покое этого вечера их будет преследовать кошмар.
Они остановились у эстрады, где была трамвайная остановка, крепко обняв друг друга, пугаясь отчаяния друг друга, цепляясь друг за друга.
Трамвая все не было. Мимо, покуривая сигары, прошли два студента, посмотрели на них и сказали:
— Любовь — великая штука.
Джеральдина замерла у него в руках. Он подумал, что в панике ее нет никакой распущенности; от страха она делалась флегматичной, нервы переставали функционировать.
Любовь — великая штука, с горечью подумал Рейнхарт. Природа совершенна. Он обнимал Джеральдину, она прижималась к нему, он черпал силу в теплой и чувственной покорности ее тела, и ему становилось легче. Да. Любовь — великая штука.
Я уже бывал здесь, подумал Рейнхарт. В отчаянии он поцеловал ее.
Когда они сели в трамвай, Рейнхарт сказал, что надо бы выпить. А дома нет ни капли спиртного.
— Я не уверена, что хочу, — сказала Джеральдина.
— А я хочу, — сказал Рейнхарт. — А если я хочу выпить, то и ты хочешь.
— Угу, — сказала Джеральдина. — Пожалуй, мне именно это и нужно.
Рейнхарт смотрел в окно трамвая на темные деревья. «Этого не избежать», — подумал он.
Рейни возвращался домой. Поднимаясь по лестнице, он услышал «Kyrie» берлиозовского Реквиема и постучал в дверь Богдановича, из-за которой доносилась музыка. И услышал ту же вороватую суету, которая была обычным ответом на его стук в двери Заднего города.
Через полминуты Богданович подошел к двери и посмотрел из-за сетки.
— Кирие элейсон[86],— сказал Богданович.
— Рейнхарт здесь? — спросил Рейни. — Мне нужно его кое о чем спросить.
Богданович открыл дверь и поклоном пригласил его войти. Рейнхарт сидел на оранжевом диване; над ним на стене висела клетчатая нагая женщина Густава Климта. На кедровом сундуке, поджав ноги по-турецки, сидела темноволосая девушка, жившая с Богдановичем. Ее глаза и глаза Рейнхарта были красными и тусклыми; в комнате стоял запах марихуаны.
Рейнхарт встал и выключил проигрыватель.
— Так о чем вы хотите меня спросить, Кирие элейсон?
Рейни стеснительно посмотрел по сторонам, сел на парусиновый складной стул, сложил руки на коленях и заговорил тоном, каким вел свои опросы.
— Так вот… — начал он.
— Кто это там? — спросил голос из ванной, откуда доносился плеск воды. — Кто-нибудь симпатичный?