Все это нужно было выразить в портрете: талантливость актрисы, ее экзотичность и экстравагантность, ее способность постигать старину и выражать современность, ее тело[95], которое представляло собой «сочетание совершенно прямых линий, наподобие плоской геометрической фигуры»[96], и ее характер, за который ее называли «всепарижской каботинкой».
Серов писал ее в церкви того самого аббатства – Шанель, – куда он переселился в прошлый свой приезд и где остановился сейчас. Церковь была превращена им в художественную студию. Когда Ида Рубинштейн проходила по монастырскому двору, из всех окон бывших келий, где жили теперь главным образом артисты и художники, высовывались головы. Всем хотелось посмотреть на артистку – настолько необычна была ее внешность и настолько необычна была ее слава.
Артистке нравилось позировать знаменитому художнику, нравилось, что сеансы происходят в бывшей монастырской церкви и что она позирует здесь голой. Это было совершенно в ее духе. И ее искусственная поза с вывернутым, закрученным, точно винт, телом, и положение перекрещенных ног, одна из которых пересекается длинным тонким шарфом, словно бы удлиняющим эти ее и без того длинные ноги, и напряженность вытянутых рук, и пышный шиньон, оставляющий незакрытыми спереди ее блестящие черные волосы, – все это так или иначе раскрывает сложный и необычный характер Иды Рубинштейн.
Серов оставляет почти незакрашенным фон – голый холст, – и это как-то еще более обнажает женщину. Она ничем не защищена. Позади нее нет даже стены. Только сверху, в левом углу, у головы виден намек на арку. Она – в пролете, открытая всем ветрам.
Серов утрирует худобу Иды, подчеркивает особенности ее тела, «наподобие плоской геометрической фигуры». Он преднамеренно уплощает изображение, взывая этим к ассоциациям искушенного зрителя: изображение похоже на древний барельеф, вызванный к жизни искусством актрисы.
И колорит картины, подчеркнуто однообразный и чем-то напоминающий цвет пустыни, приближает ее изображение к каменному барельефу. Синие тона ложа только подчеркивают эти ассоциации.
Серов сделал в картине средствами живописи то, что Ида Рубинштейн совершала на сцене своей игрой: слил воедино древность и модерн.
Все эти приемы – не самоцель, они средство для передачи определенного характера. Форма была рождена содержанием. Здесь кстати вспомнить слова художественного критика о том, что Ида Рубинштейн в роли Клеопатры вызывала в памяти образы прерафаэлитов, новейшего художественного течения Англии, провозгласившего возврат к умеренному примитиву, к предшественнику Рафаэля – Боттичелли, тому самому Боттичелли, у фрески которого в этот приезд в Париж Серов остановил свою дочь словами: «Можешь молиться».
Таким образом, и здесь – знамение времени, и здесь – закономерность. Новизна так или иначе тянулась к старине: в Англии, во Франции, в России.
У Серова поиски образа женщины-модерн, игравшей женщин древности – Антигону[97], Саломею, Клеопатру, – слились с поисками образов Древней Греции: Европы и Навзикаи.
Круг замкнулся. Наконец Серов уловил ту нить, ухватившись за которую он мог продолжать работать над античными мотивами. Он ненадолго прервал работу над портретом, увез дочь в Берк, где продолжал лечиться Антоша, а сам уехал в Италию, бродил там по музеям Рима, Генуи; в Сьене и Орвьето рисовал быков для «Европы».
Вернувшись в Париж, рисовал в мастерской Досекина опять-таки для «Европы» ту самую натурщицу Беатрису, о которой уже шла речь.
И опять напряженно, с увлечением возобновил работу над портретом Иды Рубинштейн. В этом портрете Серов мог дать себе больше свободы, чем в любом другом; это был не заказной портрет, а работа для себя, портрет артистки, человека искусства, современного человека, лишенного предрассудков. Он мог смело экспериментировать и был доволен результатами своих экспериментов, потому что достиг своей цели: характер Иды Рубинштейн был выражен с исчерпывающей полнотой, в нем был воплощен и артистический образ, поразивший его, и образ современной женщины определенной среды.
95
«В „Клеопатре“ мы видели… смелое вторжение прекрасной наготы – то было не пикантное „голоножие“ прежних балетов, то была античная трагедия тела» (
97
Ида Рубинштейн была ученицей артиста и режиссера Озаровского, и роль Антигоны была ее дебютной ролью. Озаровский поставил для нее «Антигону» Софокла в театре Яворской.