Портрет был окончен в конце июня, и Серов тотчас же заторопился домой. Семья жила уже на даче в Финляндии, и жена давно звала его, а он все обещал вот-вот приехать. Заехав за дочерью в Берк, он отправился в Россию.
Портрет оставался в Париже. Он все еще был секретом – сам портрет, – но слухи о его существовании так или иначе распространялись и вызывали любопытство.
Домой ехали через Германию. На пограничной станции вошел кондуктор, внимательно проверил билеты. Осмотрел багаж. Один из чемоданов немножко выступал за пределы полки. Кондуктор сказал, что такие чемоданы полагается сдавать в багаж. Серов долго объяснялся с ним, убеждая, что от этого никому не будет вреда. Кондуктор нахмурился и ушел недовольный тем, что дал себя уговорить.
Поезд тронулся, свежий ветер ворвался в окно. Боясь, чтобы дочь не простудилась, Серов поменялся с ней местами. Кондуктор, проходя по вагону, увидел перемещение и на всякий случай опять проверил билеты.
Когда-то в молодости Серова не трогали подобные пустячные истории, он привык к ним, считал в порядке вещей, может быть, он просто не обращал на них внимания. Теперь же, после свободы, которую он так оценил во Франции и в Италии, свободы человеческой личности, уважения достоинства человека этот педантизм, этот скрупулезный контроль за каждым движением стали раздражать его.
Зато в России – нечто прямо противоположное. В вагоне – хоть глаз выколи, проводник принес незаправленный фонарь и тут же в купе начал заправлять его, строгать свечу. Воды в умывальнике не было. В довершение всего среди ночи их разбудили и сонных, с чемоданами и подушками в руках, перевели в другой вагон. Серов ворчал:
– Ну и удобства! Вот она, Россия. Что ты скажешь – и бестолочь, и неряшество, а приятно чувствовать себя на родине, все сердцу мило.
На даче в Ино все было по-старому: жена занималась хозяйством, сыновья отдыхали, плавали, мастерили лодку, Наташечка бодро расхаживала по всему дому…
Серов повесил на стене своей мастерской парижскую афишу с портретом Павловой и опять принялся за работу: Европа, Навзикая, Петр I.
Иногда ездил с сыновьями в лодке, ходил в рыбачий поселок Лаудоранду, рисовал рыбаков, строящих барки. Бывал в гостях у Леонида Андреева.
Приехал итальянский художественный критик Уго Оетти, просил принять. Серов принял, дал интервью; флорентинский музей Уффици прислал официальную бумагу с просьбой написать автопортрет. Уффици собирает автопортреты самых прославленных художников мира. Первым из русских художников, чей автопортрет был заказан Уффици, был Кипренский. После него этой чести удостоились лишь Брюллов и Репин[98].
И только пришло успокоение, как новая беда. 6 августа Серов писал Остроухову: «Только что прочел в „Речи“, что умер С. В. Иванов – ох, правда ли это? Что было с ним? Еще ведь такой молодой?! Не знаю, насколько он вообще был болезнен? Случайность? Раненько что-то… Жаль мне его. Все-таки недурной человек и недурной художник. Что-то затаенное и печальное как будто в нем сидело, несмотря на энергию и бравость. Не знаю – не знаю. Будь добр, напиши мне, в чем дело. Есть еще известие в той же сегодняшней „Речи“, что Станиславский серьезно – нет, не серьезно, а опасно заболел.
Это еще что? Как печально все это!»
Художник Сергей Иванов был очень хорошо знаком Серову. Они вместе боролись когда-то с косностью передвижников, потом вместе преподавали в Училище живописи, ваяния и зодчества. В 1905 году оба были в группе наиболее прогрессивно настроенных преподавателей, и Иванов, едва ли не единственный, во всем поддерживал Серова. Поддержал он Серова и в 1908–1909 годах в истории с Голубкиной; после ухода Серова из училища настаивал, чтобы начальство сделало все для его возвращения.
Конечно, чувства к Иванову были не те, что к Врубелю, но его смерть опять вывела Серова из равновесия.
Опять возвратилась мысль о своей близкой смерти. Он гнал ее работой. Он мог заставить себя работать в любом состоянии.
В ноябре 1910 года Серов опять во Франции, в курортном городке Биаррице, куда приглашен писать очередной портрет. Заказчики – Цетлины – люди очень богатые. В Биаррице у них вилла на берегу Бискайского залива, великолепная, комфортабельная, автомобиль – по тем временам вещь совсем уж необычная. К Серову они относятся с благоговением. В прошлом году он писал в Москве портрет старухи Цетлин, и хотя совсем не польстил ей (один из критиков назвал ее на портрете «жабой»), но вот получил приглашение в Биарриц: писать портрет молодой Цетлин – невестки.
Ну что ж, Серов поехал. Нужно ведь зарабатывать деньги. Тем более что в Биарриц обещала пожаловать Орлова, портрет которой он начал еще в январе и до сих пор не окончил, потому что княгиня была великой непоседой и беспрерывно вояжировала из России за границу и обратно.