В следующий раз Серову пришлось «портретировать» царя только в 1905 году — в карикатуре.
И вообще в 1905 году он не пишет ни одного портрета хоть сколько-нибудь официального, но зато с особой охотой пишет портреты людей, близких ему духовно. Никогда он не писал столько портретов артистов, поэтов, писателей, как в 1905 году. Первым из них был портрет артистки Ермоловой.
Портрет был заказан Серову в самом начале года, вскоре после приезда его из Петербурга. Заказ был сделан московским Литературно-художественным кружком. Кружок этот был организован в конце прошлого века артистом Малого театра Сумбатовым-Южиным и поэтом Валерием Брюсовым. Заказ Серову передал Остроухов. Он же добился у Ермоловой согласия позировать. Актриса не любила, как она выражалась, «выставлять себя напоказ», не любила позировать ни художникам, ни фотографам. Но она не могла отказать кружку близких ей людей, группировавшихся главным образом вокруг Малого театра.
Серов понимал ответственность стоящей перед ним задачи. Портрет Ермоловой не был ординарным заказом. Слишком велико было значение гениальной актрисы в духовной жизни страны. «Мария Николаевна Ермолова — это целая эпоха для русского театра, — писал Станиславский, — а для нашего поколения — это символ женственности, красоты, силы, пафоса, искренней простоты и скромности».
T. Л. Щепкина-Куперник считает, что во времена ее молодости «два гениальных дарования были в России: Лев Толстой и Мария Ермолова».
Артист и драматург Сумбатов-Южин, художник Головин, десятки известных людей, современников великой актрисы, артистов, писателей, художников сказали о ней полные восторга слова в своих статьях, мемуарах, речах и письмах. Их можно приводить на множестве страниц, потому что своим искусством она затронула сердца людей самых различных вкусов и художественных направлений.
Но что больше всего привлекало к ней современников, это ее страстная проповедь любви к свободе и борьбы за свободу и справедливость, проповедь, звучащая почти в каждой ее роли, начиная от первой, в которой она прославилась, роли Лауренсии из «Фуэнте Овехуна» Лопе де Вега.
Серов не раз бывал восторженным зрителем спектаклей, в которых играла Ермолова, и он, трезвый реалист, человек больше мозга, чем эмоций, неизменно зажигался тем романтическим огнем, которым артистка воспламеняла весь зал.
Игра Ермоловой действовала неотразимо, и не было человека, который не поддался бы ее влиянию. Даже на артистов, игравших с ней на сцене, переживания Ермоловой в ее ролях действовали сильнее, чем их собственные[65].
Это было счастливым совпадением, что Серову пришлось писать портрет Ермоловой в 1905 году, когда чувства, возбуждаемые ее игрой, находили совершенно особенный отклик у зрителей и были еще более близки ему, чем прежде[66].
В тот год, 30 января, был юбилей артистки. Прошло тридцать пять лет со дня, когда совсем еще девочка Маша Ермолова впервые вышла на сцену.
Обычно подобные юбилеи отмечались пышно и торжественно. Но время было таким, что было не до юбилеев: война с Японией, кровавые события в Петербурге… И Ермолова отказалась от торжества. Да и театральное начальство этого казенного императорского театра, не очень благоволившее к актрисе, радо было не устраивать бенефис Ермоловой, зная ее «героический» репертуар и то, как реагирует публика, особенно молодежь, на игру Ермоловой. В тот день шел обычный спектакль, ставили «Последнюю жертву» Островского, и чуть ли не контрабандой были преподнесены Ермоловой букеты и адреса. Артисты Художественного театра писали ей: «Нам хочется крикнуть истории наше требование, чтобы в издании портретов борцов за свободу портрет Ермоловой находился на одном из почетных мест».
65
«С ней чудесно и страшно было играть. Слушая потрясающие речи Ермоловой — Иоанны („Орлеанская дева“ Шиллера) в пятом действии, я, по пьесе ее тюремщица, ее враг, забывала свои реплики и, обливаясь внутри себя слезами, внимала ее вдохновенным речам, и мне стоило величайших усилий совладать с собой, чтобы сколько-нибудь удержаться в образе злобной королевы-тюремщицы и не превратиться в пламенную сторонницу Орлеанской девы» (
«Я играл с ней Незнамова в пьесе Островского „Без вины виноватые“… Мне трудно было произносить текст моей роли: я плакал настоящими слезами» (
66
Симпатии Ермоловой, трактовка ею ролей привели к тому, что она в первые же годы своей сценической деятельности попала в немилость. Некий жандармский полковник, побывав на представлении «Фуэнте Овехуна», составил весьма любопытный документ: «Эту пьесу следует запретить. Довольно уже разной нигилятины и своей, а то еще переводная. Да там прямо призыв к бунту. Играла прекрасно. Ну да только и она [то есть Ермолова] все-таки с душком… Читает на вечеринках запрещенные стихи… Некрасова читает…»