— Давай пошалим, Наташка.
Но Наташа — серьезная девочка, она хмурится (совершенно серовский взгляд), толкает его розовыми ножками и говорит: «Шулюн». А он счастливо хохочет.
И теперь, куда бы он ни уезжал, в письмах к жене, к старшей дочери, исполненные нежности, по-серовски коротенькие упоминания о Наташе: «…целую тебя и сыновей и Наташку (Шулюн)», «Что Наташечка, милая, сердитенькая?», «Наташечку поцелуй, но пусть она не пихается…».
Так было в семье. А за пределами его дома была Москва, был Петербург, была Россия: красноносые полицейские, «Новое время», нищие мужики.
И даже близкие люди стали бесконечным источником огорчений. Через несколько дней после приезда из-за границы произошел очень неприятный конфликт с Репиным.
Конфликт этот зрел целый год. В январе 1909 года Репин писал Остроухову:
«Не так давно в „Олоферне“[92] я слышал и видел Шаляпина. Это был верх гениальности… Как он лежал на софе!.. Архивосточный деспот, завоеватель в дурном настроении!.. Предстоящие цепенеют, со всеми одалисками. Цепенеет весь театр, так глубока и убийственно могуча хандра неограниченного владыки…
Когда я прочел в газетах, что Головин это изобразил, и если его приобрела Третьяковская галерея, значит, стоит… Поскорей смотреть „гвоздь“. Какое разочарование!!! Я увидел весьма слабые упражнения дилетанта. Из тех ассирийских тонов, какие Шаляпин дивно воспроизвел на сцене, Головин одолел только слабую раскраску, как офицеры на фотографии. А рука! Если Шаляпин гениально провел по живой своей мощной руке архаические черты, по главной схеме мускулов, то этот бедный дилетант наковырял такую ручищу!!! И как он ее скучно елозил — раскрашивал! — телесной краской!!!.. Ну да черт с ним, мало дилетантов, и кто же им запретит посягать на Шаляпина?! Все равно хлам произведут…
Но когда этот заведомый хлам покупает знаменитая на весь мир русская галерея картин???
Я уверен, что Вы не могли быть за покупку этой ничтожной бутафорщины».
Итак, Репин уверен, что картина попала в Галерею не по инициативе Остроухова, более того, он уверен, что Остроухов не мог быть за ее приобретение. Кто же тогда мог? Цветков? Ну уж за него-то Репин мог быть трижды уверен.
Остаются Серов и Боткина. Здесь у Репина были все основания отнести «вину» на счет Серова. Он знал отношение Серова к новому искусству, особенно к художникам круга «Мира искусства» (а Головин в то время писал декорации для дягилевского театра), он знал, что шаляпинский Олоферн — создание рук Серова, что Серов очень ревниво относится к опере, ставшей для него символом памяти об отце.
Этот эпизод с Олоферном был лишь началом конфликта, и прошел он даже за спиной Серова. Но с тех пор у Серова с Репиным происходили частые стычки по поводу новых приобретений в Третьяковскую галерею и вообще в связи с различием взглядов на живопись. Прямота Серова и вспыльчивость Репина делали эти стычки очень резкими.
Все это было очень обидно и странно, потому что раньше Репин одобрял политику Совета галереи, поддерживал Серова, Остроухова и Боткину в их борьбе с думой, и так продолжалось целых десять лет.
«Городская галерея должна иметь в виду культуру национального искусства, поддерживать живое, молодое, что всегда имел в виду П. М. Третьяков», — писал Репин Остроухову, присоединяясь к мнению Серова, Остроухова и Боткиной, возражавших против покупки голяшкинской коллекции.
Но теперь он вдруг резко повернул в противоположный лагерь. С его уст даже слетает старая, не им выдуманная фраза: «Чтобы все было как при Третьякове», причем под этим подразумевалось нечто противоположное тому, о чем он писал Остроухову.
Впоследствии (в 1913 году) Репин даже поместит, не где-нибудь, а в «Новом времени», письмо, в котором будут такие слова: «Следует оставить галерею на старом месте как святыню, не прибавляя к ней произведений последних поколений».
Да, это было очень обидно, но именно Репин стал с 1909 года союзником Цветкова.
30 декабря 1909 года в газете «Русское слово» появилось письмо Репина с нападками на Совет галереи. Последовало объяснение Серова с Репиным.
Серов рассказывает о нем в письме к В. В. Матэ:
«Вышла у нас тут с Репиным размолвка насчет покупок в галерею. По его мнению — он это напечатал, — мы, „наследники“ П. М. Третьякова, заполняем галерею мусором художественного разложения — недурно. А тут еще нападки невежд гласных, утверждающих, что в галерее моют картины мочалками и смывают до холста. Преглупо все это. В этом году дослуживаю третье трехлетие, но, несмотря на все нападки, своей кандидатуры не сниму. Выберут другого — отлично. Свою миссию исполняю по совести, и напрасно Илья Ефимович упрекает меня в недобросовестности — будто я ему втираю очки (указав на одно произведение на „Союзе“ молодого настоящего художника, которое мне понравилось). Репин заподозрил меня в издевательстве над ним, над Репиным, — потом эту картину купили в галерею. Теперь Репин хвалит Врубеля, а я хорошо помню, как он его ругательски ругал раньше. Да, Репин художник громадный, единственный у нас, а мнение его ничего, по-моему, не стоит, да и меняет он его легко».