— Когда художник рисует, надо тратиться, а не сидеть в мягком кресле и водить по полотну взад и вперед кистью.
Студент был глуховат и не расслышал. Серов нагнулся к его уху и прокричал: — Тратиться нужно.
В другой раз, на выставке ученических работ, на чье-то замечание: «А ведь неплохо. Работают вполне нормально», — Серов с возмущением огрызнулся:
— Как! Что? Нормально!.. Это-то и плохо, что нормально. Сверх нормы, сверх нормы! Тогда будет нормально!..
Какой-то молодой художник затащил его в свою мастерскую и начал расхваливать свою работу: «Эта деталь удачна и эта вот тоже…»
Серов, насупившись, ответил:
— Детали, может быть, и не плохи, но вся картина плоха.
Другому художнику:
— Зачем писать вширь, не лучше ли вглубь? Слишком уж, слишком бойко, — фельетонная манера!
Сапунову:
— Так пишут многие. Так пишет Коровин. Зачем писать под Коровина?
Ульянову:
— Я захватил вас, и что же вышло? Вы стали подражать самому себе. Не рано ли?
Ему же по поводу картины «Принцесса»:
— От этой барыни у меня заморозило щеку.
Машкову, написавшему волосы натурщицы синим ультрамарином:
— Вы и сапоги напишете синей краской?
О пейзажах Павла Кузнецова:
— Черт возьми! Смотрите! А ведь природа у него дышит!
О картине Петровичева, изображающей вечер и сараи:
— Сарайчики-то спят!
Диалог с Туржанским.
— Вы не видели еще моего щенка?
— А вы не подписывайте раньше времени.
Эриксону (тот рисовал женскую голову, Серов нашел, что она похожа на самого Эриксона):
— Вы не удивляйтесь, я не шучу, бывает, рисуешь женскую натуру, и вдруг сам себя изобразишь.
Другому, тоже рисовавшему женщину:
— Вышел у вас дворник.
И опять-таки по поводу женского портрета:
— Дайте в ногах больше гусара, а в бровях — Мефистофеля.
Или совсем уже кратко:
— Сытина поменьше.
— Что это вы запустили какую иллюминацию?
Никифоров показал Серову свою картину «Прасол». Серов внимательно посмотрел, потом указал пальцем на край полушубка, который Никифоров, желая щегольнуть мастерством, завернул одним мазком огромной кисти, и сказал:
— Не закручивай!
Никифоров потом, пересказывая этот эпизод, говорил:
— Нет, брат, Серова на мякине не проведешь! Меня этот полушубок и дома мучил: залихватская пустота. Вот он и высек меня за него.
Или такие замечания, которые, по существу, уже афоризмы.
«Работать — значит гореть», «Нужно уметь долго работать над одной вещью, но так, чтобы не было видно труда».
Здесь Серов похож на своего учителя, на Павла Петровича Чистякова.
— Растопырьте глаза, чтобы видеть, что нужно. Схватите целое. Берите из натуры только то, что нужно, а не все. Отыщите ее смысл.
— Работать нужно стиснув зубы.
— Рисовать нужно туго, как гвоздем.
— Надо добиваться портретности в фигуре, чтобы без головы была похожа.
— Чтобы была она, а не ее сестра.
И подобно чистяковскому «чемодану», означавшему неловкую, тупую живопись, существовал серовский «кирпич»…
Они привыкли друг к другу: Серов к ученикам, ученики к Серову. Им уже не казалось оскорбительным, что он трогает их работы, не казалось, что он их работы портит. Больше того, к этюдам, которых касалась кисть Серова, ученики старались не притрагиваться и сберегали их как реликвии. Один из таких этюдов хранился у писателя В. А. Гиляровского, которому он был подарен учеником Серова Струнниковым[22].
О своей картине «Балерина», поправленной Серовым, пишет Мария Павловна Чехова[23].
Многие ученики, окончив школу, оставались совершенствоваться в специальной мастерской, которую устроил Серов. Другие уезжали в Петербург в Академию. Они делали это с нескрываемым сожалением, но вынуждены были идти на такой шаг. Причиной было безденежье, нужда…
— Ничего не поделаешь, — говорили они, оправдываясь, — там много льгот. Хорошая столовая. Да и уроки легче найти в Петербурге. В случае удачи — мастерская для работы, а потом — командировка за границу.
Но, попав в холодный Петербург, в казенную атмосферу Академии, они чувствовали себя сиротливо и отчужденно. И тут только начинали сознавать, кем был для них Серов.
Почти все они в Академии попадали в мастерскую Репина, и Репин потом вспоминал: «Они с гордостью группировались особо. „Валентин Александрович, Валентин Александрович“, — не сходило у них с языка. И в работе их сейчас же можно было узнать благородство серовского тона, любовь к форме и живую изящную простоту его техники и общих построений картины».
22
Этот этюд натурщицы воспроизведен в книге Е. Киселевой «Гиляровский и художники» (Л., 1961).