Обстановка в редакции, несмотря на все споры и разногласия, действительно продолжала оставаться дружеской, даже интимной. Многие статьи писали сообща, и, если статья была полемического характера, если нужно было уязвить общих противников, самое активное участие в этом предприятии принимал Серов. Хотя официально автором таких статей считался Нурок и подписывались они его псевдонимом — «Силэн», добрая половина ядовитых, коротких и убийственно метких характеристик принадлежала Серову. В такие вечера он становился центром внимания.
Впрочем, он становился центром внимания все чаще и чаще. Тогда, например, когда, увлекшись литографским рисунком, он одного за другим рисовал своих новых друзей[30]: Философова, тонкого, изящного, — «Адониса», как называли его в «Мире искусства», и близкого к журналу композитора Глазунова[31], и своего союзника по статьям — «Силэна» — Нурока. Портрет Нурока наиболее удачный из этой серии. Серов с любовью подчеркивает высокий умный лоб и умные, насмешливо прищуренные глаза этого человека, его тонкую усмешку, спрятанную в висячие моржовые усы.
На другом рисунке — Остроумова. Эта молодая художница симпатична Серову. Портрет рисован с очень теплым чувством[32].
Анна Петровна Остроумова была, так же как и Серов, ученицей Репина. Серов сдружился с ней в мастерской Матэ, где они вместе постигали тонкости граверного искусства, которым Серов тогда очень увлекался. Он переводил в гравюру некоторые свои работы: «Октябрь», «Бабу с лошадью», иллюстрации к басням, сделал гравированный портрет самого Матэ, «милейшего Василия Васильевича», как называл его Серов.
Матэ был слабым рисовальщиком, и это очень мешало ему, когда он занимался не переводом в гравюру чужих работ, а самостоятельным творчеством, гравюрой-факсимиле. Поэтому, когда Серов приезжал в Петербург, занятия гравюрой перемежались в мастерской Матэ с рисованием натурщиц, и здесь Матэ, конечно, не мог бы выбрать себе и своим ученикам лучшего учителя, чем Серов.
После вечера работы в мастерской жена Матэ, Ида Романовна, отменная кулинарка, угощала Серова и Остроумову изделиями своей кухни.
Домой они возвращались вместе: Анна Петровна жила на Литейном, недалеко от Дягилева, у которого останавливался Серов. Возвращались они вместе и от Бенуа, когда Остроумова вошла в тесный круг мирискусников, и из театра, куда ходили всей компанией слушать Вагнера. Любовь к этому композитору, воспринятую от родителей, Серов старательно прививал друзьям.
Вскоре, однако, после образования журнала квартира на Литейном стала тесной, и Дягилев перебрался на Фонтанку (дом № 21), туда же перешла и редакция. Там же была специальная комната для Серова.
В 1899 году Серов собирался писать коллективный портрет редакции «Мира искусства». На рисунке — проекте этого портрета — Дягилев, Бенуа, Философов, Нувель, Нурок и сам Серов. Но дальше рисунка дело не пошло. После смерти Серова его замысел осуществил Б. М. Кустодиев. Из намечавшихся Серовым участников остался один Бенуа, зато много новых: Грабарь, Сомов, Рерих, Остроумова, Лансере, Добужинский, Милиоти, Петров-Водкин, Билибин, Кустодиев, Нарбут.
Чем еще любил заниматься Серов, когда собиралась вся компания, — это рисовать карикатуры и шаржи. На случайно подвернувшихся листах бумаги, даже на клочках афиш рисовал он присутствующих, и тех, кому симпатизировал, и тех, кого недолюбливал. Бенуа в виде обезьяны, бросающей орехи в прохожих; супруги Шаляпины в виде кентавров; врач и коллекционер Трояновский в виде петуха, клавесинистка Ванда Ландовская — крыса; Яремич — святой Себастьян; певица Фелия Литвин — Брунгильда; поэтесса Зинаида Гиппиус; поэт Михаил Кузьмин, курящий трубку, и он же — закусывающий; рисовал он шаржи на художников Бакста и Рериха, Переплетчикова и Грабаря.
А. Я. Головин передает историю создания одного из таких шаржей.
Как-то в салоне Щербатова, где собирались художники, близкие «Миру искусства», Бенуа долго и нежно возился с ручной обезьянкой. Коровин сказал:
— Что, Шура, вспоминаешь, как ты сам сидел на пальме и щелкал орехи?
Видимо, Костя Коровин незадолго до того познакомился с учением Дарвина.
Серов хмыкнул, тут же взял альбом и изобразил Бенуа в виде обезьяны, сидящей на пальме, щелкающей орехи и бросающей скорлупой в прохожих.
Конечно, не все шаржи сохранились, а жаль. Потому что даже те, что сохранились, кроме того, что они интересны сами по себе, кое-что объясняют в искусстве Серова, во всяком случае, они дают почувствовать, что он, глядя на человека, мыслил образами и часто это были образы животных. Так что зря нападали на одного из критиков (А. Эфроса), который увидел «скелет жабы в каком-нибудь портрете старухи Цейтлин; остов индюка — в портрете В. Гиршмана; череп обезьяны — в портрете Станиславского; чучело гусыни — в портрете Орловой».
30
Рисование все больше и больше делается какой-то навязчивой потребностью Серова. Он всюду носит с собой альбом, зарисовывая все, что вызывает его интерес.
Даже на концерте Изаи он раскрывает этот свой неизменный альбом и рисует портрет прославленного скрипача. Изаи чувствует на себе чей то пристальный взгляд. Он нервничает. Он ищет этот взгляд и наконец находит. Небольшой человек с полным лицом долго глядит на него, потом переводит взгляд на альбом и рисует. Изаи хмурится.
Наконец концерт окончен. Серов идет за кулисы извиняться. Он показывает музыканту портрет. Изаи удивлен. Он в восторге. Ну, конечно, он не сердится — ведь они оба служат искусству. Какое волшебное мастерство! Взяв у художника карандаш, Изаи с удовольствием ставит на рисунке автограф.
31
Серов еще два раза рисовал Глазунова. Один из этих рисунков, где Глазунов изображен с Аренским и Боткиным за карточным столом, — шедевр не только серовского рисунка, но, пожалуй, одно из величайших произведений рисовального искусства. И не в силу каких-то академических достоинств, а благодаря своей динамике, жизненности, характерности. Глазунов там дан намеком, почти со спины, лицо его только намечено, но как хорошо видны все невидимые части лица и фигуры: прищуренный глаз, остановившаяся на мгновение, словно подчиненная сомнению рука, смысл этого сомнения: «С этой ли карты пойти?» Даже чувствуется, как он вытащит карту, как бросит ее на стол. Поразительное искусство!
32
Серов и Бакста увлек литографским рисунком, так что потом они часто рисовали вместе, но, конечно, сравнение было не в пользу Бакста. Сергей Эрнст, критик, близкий к «Миру искусства», пишет: «Высокие и не сразу заметные качества этих литографий становятся очевидны при сравнении хотя бы портрета В. П. Протейкинского, рисованного Серовым, с портретом того же лица, исполненным тем же способом и тогда же Л. Бакстом. Несмотря на всю удачу последнего портрета, он значительно теряется, будучи поставлен рядом с серовским — так сильна серовская глубина и чуткость линии!» («В. А. Серов», Пг., Комитет популяризации художественных изданий при РАИМК, 1921).