— Ну что же, сидит Ваня и бренчит до бесконечности на гитаре. Хоть на кого тоску нагонит! Вот вам и чеховские настроения.
Об учениках Левитана он говорил, что те пишут «всякую пакость в природе: тающий снег… да тут без калош не пройти, а они любуются слякотью».
Но жизнь шла вперед, все начали любоваться «слякотью». Старики решили, видимо, что надо каким-то образом догонять жизнь. Но они несколько примитивно поняли причину своей беды, считая, что дело заключается лишь в черноте колорита их картин. А вот если написать картину в светлых тонах, то тут и будет как раз то, что надо.
Как-то в отчаянной попытке «омолодиться» даже такой ортодокс, как Мясоедов, решил переплюнуть самых тонких колористов. Он написал девочку в белой шубке на белом фоне. Но это было, как выражаются юристы, покушением с негодными средствами. Следствием же фиаско оказался резкий рост нетерпимости этого бывшего бунтаря, дошедший до обскурантизма совершенно буренинских размеров: совместно с Владимиром Маковским, стоявшим во главе петербургской группы передвижников, он заявил, что будет протестовать против приема в члены Товарищества молодежи, женщин и евреев. Все это вызывало резкий протест прогрессивной части передвижников. Репин не раз порывал с Обществом, но потом в силу нетвердости своего характера возвращался опять. Серьезно подумывали об уходе Поленов и Ге.
Настоящий скандал разразился в 1890 году, когда было отвергнуто особенно много картин молодых художников, показавшихся Правлению неподходящими по своим художественным принципам. Терпению молодежи пришел конец, и группа художников в тринадцать человек написала заявление в правление Товарищества с просьбой допустить молодых художников из числа экспонентов, тех, чья индивидуальность определилась, к отбору картин на выставку, чтобы они могли отстаивать интересы молодежи. В петиции говорилось, что «в основе огромного интереса и несомненной заслуги, которые Товарищество имеет в глазах общества за двадцать лет своего существования, лежит некоторая и притом все возрастающая доля участия экспонентов».
Заявление кроме его инициатора Сергея Иванова подписали: Архипов, Серов, Левитан, Коровин и всегдашний ревнитель интересов молодежи — Василий Дмитриевич Поленов.
Ответ был уникален в своей нелепости:
«13 московским художникам
Общее собрание постановило считать адресованное в Т-во заявление за недоразумение.
Автором сей странной резолюции был, по-видимому, деликатнейший Карл Лемох, прекрасно спевшийся с Мясоедовым, несмотря на то, что представлял собой его полную противоположность. Мясоедов был какой-то Собакевич по натуре, он, как пишет Минченков, «не находил на земле ни одного порядочного человека». Лемох же был человеком осторожнейшим, аккуратнейшим. И эта его аккуратность, сентиментальность его картин сделали его любимейшим художником царского двора. Он был учителем рисования Николая II, когда тот был еще великим князем, к нему благоволили Александр II и Александр III, одаривали его фотографиями с собственноручными надписями. Он бережно хранил и эти фотографии и акварели своего венценосного ученика, его сестер и братьев, сделанные под его, Лемоха, руководством. Министерство двора назначило его хранителем музея Александра III, а в правление Товарищества он попал потому, что аккуратней всех вел кассовую книгу (о ней были его последние слова на смертном одре), и вот поди ж ты — этот человек влиял на судьбы русского искусства. Он заодно с Мясоедовым и Маковским считал молодых художников «вольтерьянцами в искусстве»[37] и был уполномочен вместе с Мясоедовым подписать (и, видимо, составить) ответ москвичам от имени Общества. Но на уступки пойти все же пришлось. В том же году многие экспоненты были приняты в число членов.
И все равно старики продолжали сопротивляться как могли.
«Все старания молодежи провести талантливых Костю Коровина и Пастернака, видимо, не будут иметь успеха. Жаль, пожалуй, уйдут…» — писал Нестеров в 1896 году. Коровин так и не был избран в члены Товарищества. Он выставлял свои картины на передвижной еще три года, но только как экспонент.