Для большей верности Нитард не пожалел угроз и золота, чтобы подкупить и завербовать самого ассистента колдуна, который в то время как его ассистент устанавливал все необходимые приспособления для выполнения предстоящего трюка надолго исчез за кулисами.
Нитард находился в непосредственной близости от подмостков и, во избежании непредвиденных обстоятельств, внимательно следил за действиями ассистента.
Рядом с Нитардом, гордо подбоченясь, стоял один из самых знатных и богатых германских бастардов, незаконнорождённый сын самого курфюрста Бранденбургского, маркграфа[167] Адольф фон Бранденбург-Нордланд, который с отрядом своих ландскнехтов успешно воевал на стороне Католической Лиги и поэтому был радушно принят во дворах австрийских и испанских Габсбургов. Теребя русую бородку на крупном упрямом подбородке, он с присущим ему бесстыдством и наглостью подмигивал первым красавицам мадридского двора и довольно ухмылялся в густые золотистые усы, наблюдая понятное смущение чопорных придворных дам и бешенство их кавалеров, что уже неоднократно приводило к дуэлям. Однако, исключительное искусство, с которым этот проклятый бастард владел любым видом оружия, быстро охлаждало самые горячие головы гордых испанских аристократов.
— Пора бы уже начинать, — с раздражением процедил сквозь зубы маркграф и, резко развернувшись в сторону королевской ложи, при этом как бы невзначай наступив каблуком тяжёлого ботфорта на ногу Нитарда, неохотно отвесил глубокий поклон и спросил, обращаясь к самому королю: — Ваше величество, разрешите я потороплю этого голландского бездельника, ибо он слишком долго заставляет себя ждать.
Филипп IV важно кивнул вытянутой, словно огурец, уродливой головой, милостиво давая своё высочайшее согласие.
Больно ткнув локтем в бок Нитарду, чванливый аристократ, наконец, соизволил сойти с уже онемевшей ступни иезуита и отправился за кулисы.
— Боже, покарай этого проклятого бастарда! — прошептал бледный от злости Нитард. — Ещё чего доброго, этот наглый глупец испортит мне всю игру.
Едва за кулисами исчез нетерпеливый бастард, как на подмостки, потирая ушибленный зад, опрометью выбежал ассистент знаменитого фокусника с позеленевшей от времени медной бутылью в руках и, слегка заикаясь, вероятно, от волнения, торжественно объявил, что сейчас состоится представление под названием «Восточный джинн».
— Этому искусству великий маг и штукарь Олдервансуайн научился, долгие годы путешествуя по странам Востока, где он постиг самые сокровенные тайны восточных мудрецов и магов, и лишний раз убедился — насколько сарацинские[168] и прочие языческие суеверия беспомощны перед излучающими свет истины догматами Святой Католической Церкви! — торжественно изрёк ассистент и, склонив голову в красном тюрбане, заиграл заунывную восточную мелодию на небольшой дудке, какими обычно пользуются заклинатели змей в далёкой сказочной Индии.
Под звуки этой, нагоняющей тоску мелодии появился сам знаменитый Олдервансуайн в чёрном, расшитом золотом, восточном длиннополом одеянии. Взмахнув руками, он, тряся седой бородой, проговорил какую-то абракадабру, которая, вероятно, должна была служить заклинанием.
Из узкого горлышка медной бутыли тотчас потекла вверх струйка синего дыма, которая всё росла, постепенно заполняя всё пространство между кулисами.
— О, Иисусе, глядите, демон! — вдруг воскликнул кто-то в зале.
И действительно, в колеблющихся клубах дыма плавал исполинский образ какого-то человека с обнажённым мускулистым торсом и чисто выбритым зловещим лицом, на могучей его груди сверкала усыпанная бриллиантами восьмиконечная звезда.
Нитард мгновенно узнал незнакомца и, потрясённый, широко открыв глаза от ужаса, как заворожённый глядел на зловещий образ, боясь пошевелиться. Непослушной, будто налитой свинцом рукой, он перекрестился и на мгновенье закрыл глаза, а когда, наконец, осмелился поднять отяжелевшие вдруг веки, ужасного исполина уже не было.
Дым рассеялся, все присутствующие продолжали стоять, оцепенев от ужаса, но спустя некоторое время зрители начали приходить в себя и с удивлением обнаружили, что на подмостках никого нет, кроме медной бутыли и несчастного ассистента с кинжалом в груди.
Первым, как ни странно, опомнился король. На его землисто-бледном лице появились отвратительные красные пятна, говорящие о том, что Филипп IV в бешенстве. Монотонным замогильным голосом он произнёс:
167
168