— Какие-то негодяи напали из-за угла, двинули дубиной по голове и слегка поцарапали рёбра шпагой, — неохотно ответил барон.
Тем не менее, сразу было видно, что барон просто бравирует. Он медленно, как бы нехотя жевал свиной окорок и запивал его пивом.
— Вы себя плохо чувствуете, господин барон? — участливо спросила Ханна.
— Прекрасно. Твоё участие не хуже лекарства папаши Штернберга, только оно мне ни к чему, — медленно работая челюстями, ответил Рейнкрафт.
— Неправда, ваша милость! — с жаром воскликнула Ханна. — Сострадание, жалость и христианское милосердие и особенно любовь к ближнему, которую завещал нам Спаситель, способны творить чудеса и лечат лучше всяких эликсиров, ибо излечивают не только телесные раны, но и саму душу. Нет ничего сильнее любви и милосердия к ближним, внушаемых нашим Господом Богом. Поэтому подобная любовь и угодна самому Всевышнему. Я буду молиться за вас, ваша милость, чтобы ваши раны быстрее закрылись, и особенно за спасение вашей души, о чём вы совершенно не заботитесь. А ведь бессмертная душа, которую человеку даровал Всевышний, — хранительница истинной благодати, а также истинной любви к ближнему, — закончила она восторженно.
Рейнкрафт удивлённо уставился прозрачными, словно горные озёра, глазами на Ханну, и — на его небритом лице мелькнула холодная улыбка.
— Бедная девочка, твоя проповедь достойна только что опохмелившегося прелата, а не дочери простого лекаря. Имей в виду, — продолжал он назидательно, — в этом жестоком диком мире правят гнусные пороки, зло и ненависть, а также самая подлая и отвратительная ложь в образе самого отца лжи — проклятого дьявола, и пока отец лжи правит этим развращённым им самим миром, людям в удел достанется только то, что может дать пошлость, коварство, зависть и злоба людская, а попытаешься выжать из этой мерзости какую-либо выгоду для себя — получишь вечное проклятие и, в конечном итоге, уход в небытие. Не дай тебе Бог, фрейлейн, стать жертвой гнусной лжи, коварства и подлости людской. Ведь душа человека — это не только залог бессмертия, но и мрази вместилище, исходящей от самого отца лжи и наложенных проклятием ещё на наших несчастных предков. Поэтому из-за души страдает и тело человека, и поверь мне, телесная боль приносит гораздо больше невыносимых страданий, чем надуманные душевные муки. Это проклятие будет довлеть над всем родом людским до скончания веков... — барон внезапно замолчал, затем откупорил бутылку мозельского, одним духом осушил её прямо из горлышка и повторил: — Запомни: зло и ненависть правят этим диким и жестоким миром. Поэтому берегись людской подлости, коварства и гнусного порока, поверь старому солдату: они ждут своего часа!
После этой странной, явно навеянной винными парами речи, барон, по своему обыкновению, завалился на кровать, чтобы как следует отдохнуть с туго набитым брюхом.
Он до сих пор никогда не вступал с Ханной в такие пространные беседы, и она с некоторым удивлением внимала речам мальтийского рыцаря[174], а затем, внезапно вспомнив о графе, который в это самое время, когда она слушает болтовню полупьяного ландскнехта, может быть, уже находится при смерти, сердито поджала губы и молча вышла. Воспользовавшись тем, что отец и доктор фон Браун вышли на улицу и, о чём-то оживлённо беседуя, скрылись за углом дома в конце квартала, Ханна торопливо переоделась в своё самое нарядное платье и направилась прямиком к особняку графа.
Граф находился в полузабытьи, когда Курт ввёл в его покои застенчиво улыбающуюся девушку. Очнувшись от нежного прикосновения её рук и внезапно увидев перед собой милый образ возлюбленной, Пикколомини невольно вскрикнул: ему почудилось, что сам ангел спустился с небес, чтобы унять адское пламя, которое страшным пожаром любви испепеляло его душу. Он страшно побледнел, тяжёлый вздох вырвался из его груди, и он дрожащей рукой схватился за бешено колотившееся сердце.
Ханна бросилась к возлюбленному и, уже не смущаясь, стала покрывать робкими поцелуями, обильно смачивая слезами его лоб, щёки, глаза, губы.
— Ханна, милая Ханна, ты воистину ангел, ниспосланный из самых небес, чтобы спасти меня, — прошептал пересохшими губами граф и впервые за долгое время улыбнулся такой знакомой обаятельной улыбкой.
Взгляд девушки случайно упал на пузырёк с чудодейственным бальзамом, изготовленным её отцом.
— Вот сейчас ваша милость примет немного бальзама, — проворковала она. — Вам сразу станет легче.
174