С наступлением сумерек началось долгожданное карнавальное шествие с фейерверком, плясками, песнями, шутками — часто не безобидными. Разумеется, всё это сопровождалось обильным возлиянием, перешедшим в повальную пьяную оргию, народ с головой окунулся в дикий разгул: конца затянувшейся войны не было видно, поэтому оставалось только пить и гулять до умопомрачения, не задумываясь о будущем. Кто знает, что случится завтра? Разорение? Нищета? Голод или эпидемия? А может, насильственная смерть? Если же не убьют, то могут ограбить кондотьеры или нанести тяжкие увечья! Человек жив, пока он надеется на лучшее!
Во дворце герцога веселье было в разгаре. Чествовали Брунгильду и барона Илова. Не забыли и о герое дня — бароне. Он после тяжёлого дня сильно проголодался и неутомимо работал челюстями, даже не подозревая, что обеспечивавшая его обильной снедью и выпивкой дочь шверинского лекаря томится в страшных застенках святой инквизиции. Рейнкрафт смачно отрыгивал, чавкал от удовольствия, время от времени бросая обглоданные кости на пол охотничьим собакам герцога.
Вскоре от пьяных криков, чада факелов и свечей у герцогини не на шутку разболелась голова, и, предупредив уже порядком захмелевшего супруга, с презреньем и брезгливостью окинув мимолётным взглядом вдребезги пьяных рыцарей и их дам, опираясь на руку фрейлины, она с независимым видом удалилась в свои покои. Через минуту и граф Пикколомини, сославшись на плохое самочувствие, как следствие падения с лошади, тоже попросил у своего грозного покровителя разрешения удалиться. Герцог, всецело занятый болтовнёй со своими офицерами, лишь нетерпеливо отмахнулся от него, под хохот собутыльников с удовольствием вспоминая подробности турнирных поединков, не замечая или делая вид, что не замечает, как на него с бешеной ненавистью с противоположного конца огромного стола смотрит фельдмаршал Тилли, окружённый приунывшей свитой.
В это время низкорослый горбун, почти карлик, как чёрт из коробки, выскочил из-под стола, залаял и принял позу просящей собачки — сложив перед бочкообразной грудью тонкие длинные руки и полуприсев на коротких кривых ножках, — преданно заглядывая в глаза герцогу. Валленштейн, терпевший этого ублюдка лишь из-за прихоти супруги, с досадой оторвался от увлекательной беседы, схватив солидный кусок свиного окорока, уже порядком обглоданного, запустил им прямо в уродливую физиономию шута. С невероятной ловкостью, словно настоящая собака, тот прямо на лету ухватил кость своим клыкастым ртом и, опустившись на четвереньки, угрожающе зарычал. Герцог расхохотался и сказал горбуну:
— Получил косточку? А теперь проводи графа и убирайся с глаз долой, пока и в самом деле я не натравил на тебя собак!
Шут радостно тявкнул в ответ и на четвереньках, с неимоверной быстротой оббежал графа Пикколомини, принюхался к его низко опущенным отворотам ботфорт, украшенных пышными кружевами, белым шёлковым чулкам, к коротким штанам с пуфами и вдруг, как заправский кобель, задрал ногу и пустил струю на это изысканное облачение.
Пикколомини онемел от такой подлой шутки и пришёл в себя лишь тогда, когда за столом грянул дикий хохот. Он замахнулся на горбуна ножнами шпаги, но тот молниеносно отскочил назад, зарычал и снова бросился на графа, норовя зубами впиться ему в икру, обтянутую шёлковым чулком. Отбрыкиваясь и ругаясь, граф опрометью выскочил из зала, вслед ему неслось улюлюканье пьяных рыцарей. Уже возле самого входа во дворец его нагнал противный горбун, нос которого украшала большая бородавка, явно искусственного происхождения[199]. Граф, в бешенстве выхватив шпагу из ножен, направил её точно под выступающий кадык наглого шута. Горбатый ублюдок ничуть не испугался и не смутился, а фамильярно подмигнув Пикколомини, доверительно произнёс вполголоса:
199
Результат хирургической операции, практикуемой специалистами по искусственной фабрикации шутов-уродов.