Далее плелось несколько раскаявшихся преступниц, которые каким-то образом умудрились примириться с Церковью и получили различные позорные епитимии. Две из этих женщин обвинялись в порче чужого домашнего скота, а также в сглазе чужих мужей, а точнее — были уличены в попытке доить чужих коров и обыкновенном прелюбодеянии. Они обязаны были полгода вести странствующий образ жизни по примеру нищенствующих братьев-францисканцев и совершить паломничество в Рим, чтобы приложиться в священной туфле Папы Римского. Перед началом странствий в течение месяца дома под присмотром францисканцев раскаявшаяся грешница должна усиленно заниматься самобичеванием днём, а на ночь глядя, после изнурительных и длинных молитв, полностью обнажённой ложиться на посыпанное солью деревянное ложе и, вставив себе между ног горящую свечу, лежать неподвижно до тех пор, пока от пламени не начнёт потрескивать волосяной покров в паху, причём продолжать стойко терпеть, пока брат-францисканец не соизволит самолично потушить свечу. Муж раскаявшейся грешницы всё это время должен стоять на коленях, спиной к ней, и исступлённо молиться.
Процессия в полном составе прошлась по главным улицам города и возвратилась на площадь к собору.
В архивах шверинского диоцеза[206] сохранился официальный отчёт о процессе Ханны Штернберг. Скупые строки церковного документа лаконично сообщали, что казнь Ханны Штернберг имела место 22 апреля 1630 года в четверг и что при этом присутствовали многие вельможи, различные должностные лица, за исключением самого герцога. Здесь были лица духовного звания, рыцари и их дамы, а также огромное количество простолюдинов, причём не только из самого Шверина, но и из различных уголков герцогства Мекленбургского.
Для членов трибунала и для знати были сооружены удобные помосты, на которых были установлены скамейки, а для самых знатных зрителей — кресла с балдахинами. Лучшие места на балконе ратуши отвели знатным дамам, герцогиня оставалась в столице, и она обожала присутствовать на подобных богоугодных мероприятиях.
Внимательно наблюдая за происходящим, Хуго Хемниц невольно задержал взгляд на роскошном высоком кресле со ступенчатым подножьем и балдахином из голубого венецианского бархата, украшенного золотой бахромой и кистями. В этом кресле, похожем на трон, уже восседал сам епископ Мегус, облачённый в роскошную фиолетовую сутану. Члены трибунала, сидящие у подножья этого своеобразного трона, ради такого торжественного случая даже напялили на себя изготовленные в Италии очки, желая этим продемонстрировать всем окружающим свою учёность.
Ханну торжественно возвели на высокий штабель дров, и один из подручных палача надел ей на шею металлический ошейник с покрытой окалиной цепью, приделанной к скобе на каменном столбе, и быстро заклепал его. Затем на штабель вскарабкался патер Бузенбаум, приблизился к Ханне, держа обеими руками большой пустотелый чугунный крест, внутрь которого доминиканец заблаговременно насыпал раскалённые угли. Это чудовищное изобретение местной инквизиции Бузенбаум собирался поднести к лицу смертницы, рассчитывая на естественную реакцию человека при прикосновении к горячему. Когда смертница, опасаясь ожога, невольно откинет голову назад, все присутствующие легко убедятся в неприятии закоренелой нечестивицы святого креста, в том, что она и в самом деле ведьма и колдунья, связанная с самим дьяволом.
Ханна, со смертной тоской окидывая взглядом площадь, видела в беснующейся вопящей толпе черни лишь враждебные злобные лица с зияющими провалами разинутых до предела в исступлённом крике ртов. За исключением немногих, все, кто так или иначе её знал, желали ей мучительной смерти: женщины из-за чёрной зависти к её красоте, мужчины из-за неисполненных тайных вожделений и гнусных похотливых желаний. Внизу у самого штабеля бесновался отвратительный горбун с крючковатым носом. Он протягивал в её сторону длинные руки со скрюченными пальцами и загнутыми, как когти хищного зверя, чёрными ногтями.
— Ведьма! Проклятая колдунья! Посмотрите только на это отродье сатаны! Только дочь Вельзевула может иметь такие глаза!
Герцогиня с молчаливым одобрением наблюдала за проделками своего шута. Её падчерица испытывала непонятное для доброй католички отвращение к подобным замечательным зрелищам и предпочла в этот день, как обычно, заняться травлей зайцев на окрестных крестьянских полях.