— Ваше высочество, но ведь подобный взгляд на наше мироздание... э... э... как бы это точнее выразиться: находится в явном противоречии с основными догматами Церкви и может вызвать, мягко выражаясь, неудовольствие отцов-инквизиторов, — промямлил он заплетающимся языком.
Герцог в ответ лишь мрачно усмехнулся и холодным, острым, словно сталь золлингенского клинка, взглядом упёрся в переносицу своего собеседника и воскликнул:
— О, sankta samplicita![226] Чёрт возьми, мессир Планта, неужели ты думаешь, что я тоже позволю какой-нибудь старушке подбросить хворост к подножью костра, на котором меня захотят поджарить наши святые отцы-инквизиторы? Ещё будучи простым рыцарем, я обнажил меч во имя спасения империи и династии, а не светских привилегий Римского Папы, и поверь мне: за последние десять лет беспрерывных войн на землях Германии и Чехии я кое-что видел и прекрасно знаю истинную цену этим раскормленным прелатам и прочим святошам, начиная от самого Папы и кончая нищим миноритом. Однако, когда философ погибает на костре только за то, что посмел усомниться в истинности библейских сказок и совершил открытие, перевернувшее вверх тормашками все поповские бредни в нашем мироздании, то, безусловно, это заставило серьёзно задуматься многих философов о настоящей небесной механике, и я тоже не исключение. «Сжечь — ещё не значит опровергнуть!» — слова, брошенные на площади Цветов в Риме в лицо самому будущему Римскому Папе, кардиналу Аквилаве, как нельзя лучше убедили меня, что бедняга Джордано Бруно, хотя и не был настоящим астрономом и математиком, но, тем не менее, оказался прав! Впрочем, — продолжал герцог самоуверенно, — пока я хозяин в Мекленбурге, отцы-инквизиторы вряд ли посмеют протянуть ко мне длинные руки, ибо я их быстро укорочу палашами своих рейтар!
Цезарио Планта уже вполне овладел собой, оправившись от изумления. Его лицо снова сделалось непроницаемым.
— Я нисколько не сомневаюсь, ваше высочество, в силе и доблести ваших солдат и их преданности императору и Святому Апостольскому Престолу, — поспешил он заверить герцога. — И, Боже меня упаси, считать, что герцогство Мекленбургское принадлежит не вам, а епископу Мегусу и прочей святой братии, вроде учёных доминиканцев, посмевших без вашего ведома устроить аутодафе в столице герцогства и затем организовать самую настоящую охоту за одним из лучших ваших офицеров. Но при всём уважении вашего высочества к философам позвольте напомнить вам одну старую истину: благо тому государству, которым правит воин и жрец, и горе тому государству, где правит софист и ритор!
— Поэтому я — воин, а не философ, — заметил герцог, — и могу тебя заверить, любезный, что я извлёк кое-какой опыт из последних событий, происшедших в моём герцогстве. Епископ в последнее время действительно всё чаще влезает не в свои дела.
Почему так обнаглел епископ, Валленштейн умолчал, но было ясно, что одна из причин — продвижение войск фельдмаршала Тилли к самым границам герцогства Мекленбургского. Эти войска неизбежно становились мощным противовесом имперским амбициям герцога. «Проклятье! — думал Валленштейн. — У себя дома я вдруг оказался связанным по рукам и ногам. Не исключено, что это происки Ватикана. Однако, если только шведские войска высадятся в Померании, я быстро разделаюсь с этим старым самодовольным индюком — фельдмаршалом, но пока надо набраться терпения, пожалуй, я вынужден буду пожертвовать бароном фон Рейнкрафтом. Всё, как в любимой шахматной игре. Главное, не допустить даже малейшей ошибки на пути к великой цели, и поэтому — терпение и ещё раз терпение».
Вслух же герцог сказал:
— Gutta cavot Lapidem non qvi, sed saepe cadendo![227]
— Вы совершенно правы, ваше высочество! — воскликнул Планта. — Это conditio, sine qva non[228] любого великого дела! Римляне справедливо утверждали: «Dictis rakta respodeant[229]. В Германии существует один прекрасный обычай, который ведёт своё происхождение от «Lex Allemanica»[230] и против которого даже Ватикан бессилен, — словно угадав мысли герцога, продолжал он. — Этого обычая, имеющего в здешних местах силу закона, свято придерживались не только доблестные аллеманские конунги, саксонские и бранденбургские курфюрсты и маркграфы, но и мекленбургские, померанские и прусские герцоги, а также чешские, венгерские и прочие короли. Этот обычай действует и в настоящее время. Суть его в том, что любая женщина, не состоящая в браке, может увести с эшафота приговорённого к смерти преступника, если тот не колдун и не еретик и, разумеется, если смертник согласится на это. Последнее условие станет понятным, если вспомнить, что этим древним законом часто пользовались такие безобразные и старые хрычовки, и несчастный кандидат в мужья предпочитал вместо женитьбы добровольно подставить собственную шею под меч или топор палача.
226
О, святая простота!
230
Аллеманская правда