Глава XVII
AD MALOREM DEI GLORIAM[231]
Ливень до сих пор невиданной силы продолжался почти всю ночь. Вода в Зуде и в каналах вышла из берегов, бурлящими потоками ринулась по узким улицам Шверина, постепенно превращая их в настоящие реки с мутной, грязной водой, по которым можно было передвигаться только на лодках или плотах. Многие сомнительные личности — бродяги, воры, грабители с большой дороги, солдаты-дезертиры и просто обыкновенные нищие — немедленно воспользовались обстановкой и везде, где только могли, занимались мародёрством, от которого в первую очередь пострадали различные питейные заведения, постоялые дворы и дома богатых бюргеров. Были даже попытки проникнуть в резиденцию епископа, но охрана дала достойный отпор незваным гостям, расстреляв их в упор залпами из мушкетов. Комендант Шверина, гауптман Гордон организовал настоящую охоту за мародёрами.
Из-за создавшегося чрезвычайного положения, как Валленштейн и предполагал, казнь Рейнкрафта откладывалась на неопределённый срок. Вероятно, Хуго Хемниц частично был прав, когда решил, что сами силы ада против казни этого законченного негодяя и подлого закоренелого еретика. Однако казнь рано или поздно должна была состояться. Спустя два дня после окончания ливня, когда уровень воды в реке и каналах настолько понизился, что улицы Шверина вновь стали сухопутными, чему немало способствовало майское солнышко, во всю мочь пригревавшее и осушавшее окрестности столицы герцогства, на площади у ратуши был торжественно зачитан указ герцога. Он гласил о том, что ритуал почётной казни состоится в среду, 12 мая 1630 года, в четыре часа после полудня: барон фон Рейнкрафт будет обезглавлен путём мечного отсечения на эшафоте у ратуши, в присутствии самого герцога, духовенства, магистрата и всех жителей Шверина.
Хуго Хемниц с облегчением перекрестился, узнав радостную весть и, отобрав самых надёжных и весьма искусных в фехтовании и в военном ремесле послушников, вместе с графом Пикколомини глубокой ночью накануне казни, проник потайным ходом, ведущим из склепа под часовней, в замок герцога.
— Его высочество обычно по утрам упражняется в фехтовании, и это самое удобное время для похищения его глупой дочери. Однако эта взбалмошная дура имеет привычку спозаранку перед завтраком носиться верхом по окрестностям Шверина, поэтому нам нужно не упустить момент, когда она ещё спит. Я думаю, её надо захватить ещё до того, как она соберётся и отправится на конюшню, а сам герцог будет в фехтовальном зале, — сообщил Пикколомини своему наставнику.
— Приятно слышать, сын мой, что ты не тратил драгоценное время зря и основательно изучил все привычки герцога и его змеиного отродья, — сказал Хемниц.
И вот теперь, когда они со всеми предосторожностями подошли к потайной двери, ведущей в фехтовальный зал, и Хуго Хемниц, мельком глянув в хитро замаскированный смотровой глазок, приказал своим спутникам располагаться поудобнее и отдыхать — что было весьма непросто в тесном, душном, пыльном пространстве между стенами — Пикколомини, чихая от пыли, обратился к иезуиту.
— Что ещё? — грубо переспросил коадъютор.
— Не лучше ли было совершить это богоугодное дело вчера ночью, когда эта подлая тварь только отошла ко сну? — дрожа от нервного возбуждения, смешанного со страхом, заныл граф.
— Нет ничего хуже человеческой глупости, — с нескрываемым раздражением заметил Хемниц. — Ты, сын мой, разве не читал «Похвалу Глупости» знаменитого негодяя, но довольно умного человека — Эразма Роттердамского[232]. Хоть он и был еретиком и нечестивцем, но тебе не мешало бы набраться ума хотя бы у него. Видно, сам дьявол отобрал у тебя остатки разума, придётся повторить специально для тебя: весь смысл похищения сводится к тому, чтобы герцог или кто-либо другой из дружков барона не успели подготовить замену этой проклятой новоиспечённой невесте смертника. Кроме того, ранним утром люди герцога, уверенные в том, что Брунгильда, как обычно, травит зайцев на окрестных крестьянских полях, не сразу хватятся этой дрянной девки. Не ты ли, сын мой, говорил, что утро — самое удобное время для похищения дочери герцога или, может, ты от страха лишился остатков рассудка? — с подозрением спросил у своего послушника зловещий иезуит.
232