Хемниц одобрительно кивнул головой и отметил про себя, что его подопечный, когда это необходимо, умеет владеть собой.
В замке заскрипел ключ, и недовольный голос Брунгильды:
— Узнай, какого чёрта притащился сюда в такую рань этот старый козёл? — сказала дочь герцога, добавив крепкое солдатское ругательство, достойное матерого ландскнехта.
Пикколомини выхватил кинжал и, едва дверь приоткрылась, резко рванул её на себя и молниеносно воткнул узкое трёхгранное лезвие в живот девушке. В следующее мгновенье граф ворвался в комнату, примыкающую к спальне, за ним проскользнул Хуго Хемниц. Он бросился к ничего не подозревающей полуодетой Брунгильде. Ей оставалось напялить на себя зелёный из тонкого сукна камзол и такого же цвета бархатный плащ с окантовкой из золотого галуна, когда внезапно появились незваные гости: две зловещие фигуры в чёрных монашеских рясах и в чёрных балахонах с прорезями для глаз. В руках одного гостя блестел кинжал, испачканный кровью несчастной служанки. Казалось, гости не произвели на дочь герцога никакого впечатления, её рука спокойно потянулась к перевязи со шпагой, лежащей тут же, на стуле. Однако Хемниц успел опередить Брунгильду и отшвырнул шпагу прочь, но в следующий момент неожиданный удар кулаком снизу в челюсть свалил его с ног. В этот критический момент Пикколомини подскочил к девушке сзади, обхватив её плечи левой рукой, приставил окровавленный кинжал к горлу. Брунгильда на время прекратила сопротивление. Иезуит тем временем вскочил на ноги и, взбешённый от самой мысли, что его свалила с ног какая-то сопливая девчонка, яростно набросился на Брунгильду, пытаясь натянуть ей на голову приготовленный для этой цели мешок, однако получил жестокий удар ногой в пах и скорчился на полу. В следующий момент Брунгильда тяжело повисла на руке Пикколомини, оглушённая тяжёлым ударом рукоятки кинжала в висок.
Очухавшись, Хемниц, бормоча страшные проклятия, кряхтя и охая от сильной боли в промежности, грязной тряпкой завязал не в меру прыткой девчонке рот и, наконец, натянул ей на голову пыльный мешок. Заговорщики выскользнули за дверь. Почти у самого порога, всё ещё дёргаясь в конвульсиях, лежала служанка, и Хемниц, достав из складок сутаны свою страшную шпагу, ловко проткнул бедняжке горло.
— Господи, прими её грешную душу, — сказал иезуит, осеняя себя крестом. — А теперь уходим, пока нас не застукала охрана герцога.
Добравшись запутанным грязным лабиринтом до фехтовального зала, Хемниц понял, что брат Доминик уже приступил к своему кровавому делу, ибо кроме звона клинков ничего не услышал — никаких воплей, криков, ругани, — что было характерной манерой ведения боя иезуитами.
— Добивают последнего, — прислушиваясь к звону клинков, с удовлетворением констатировал он и с нескрываемым любопытством приник к смотровому глазку. От увиденного у него подкосились ноги: изуродованные до неузнаваемости тела троих послушников валялись на полу в неуклюжих позах. Герцог же молча хладнокровно наблюдал за поединком брата Доминика и Цезарио Планта, который с невероятной быстротой, орудуя сразу двумя шпагами, на глазах у изумлённого Хемница мастерским ударом отрубил монаху сначала одно ухо, а затем и другое, после чего почти неуловимым движением клинка снёс ему кончик носа. Коадъютор понял, что личный фехтовальщик герцога орудует обоюдоострыми валлонскими шпагами, которыми можно наносить не только колющие, но и рубящие удары.
Неожиданно в фехтовальный зал вбежал взволнованный до крайности гауптман Деверокс в сопровождении троих гвардейцев.
— Вот вам пример настоящего фехтовального искусства! — воскликнул герцог, едва их завидев. — Мессир Планта в одиночку разделался сразу с четырьмя злоумышленниками!
На эти весьма лестные слова Цезарио Планта лишь зловеще улыбнулся и процедил сквозь зубы:
— А сейчас я лишу этого святошу мужского достоинства! — молниеносный колющий удар прямо в пах несчастному монаху достиг своей цели.
Бедняга выронил шпагу, схватился обеими руками за промежность и волчком закрутился по фехтовальному залу. Удар шпаги плашмя по бритой макушке свалил монаха на пол. — Или я тебя немедленно изрежу на куски, или ты скажешь, кто послал вас сюда, проклятые Los padres![233] — зловеще сказал Цезарио Планта, приставив остриё клинка к его глотке.
Однако брат Доминик уже немного пришёл в себя от страшного удара и с невероятным усилием, превозмогая жуткую боль, прохрипел:
— Проклятые еретики и изменники, вы всё равно не уйдёте от Божьего возмездия! Будьте вы прокляты, мерзкие слуги дьявола! Господи, прими мою грешную душу! — С этими словами мужественный иезуит осенил себя крестом. Рука его дрожала, но взгляд был твёрдым и смелым.