Спустя какой-то час на дороге, у обочины которой осталась стоять брошенная монастырская карета, валялись трупы монастырских служек — любимцев аббата Кардиа, а его окровавленный и изувеченный до неузнаваемости труп, подвешенный вниз головой, раскачивался на огромной осине, появился Цезарио Планта и генерал-вахмистр Илов с отрядом рейтар.
— Кажется, мы немного опоздали, — сделал вывод личный астролог и фехтовальщик герцога, внимательно окидывая жуткую картину. — Пожалуй, этот несчастный аббат многое мог нам поведать, но молчание тоже бывает на редкость красноречивым. — С этими словами он стащил с одного из убитых послушников одежду и, с трудом напялив на себя, приказал: — А теперь скачем в доминиканский монастырь, ибо кто-то пытается выдать это кровавое злодеяние за работу разбойников!
Прошло всего два часа, и посланцы герцога благодаря хитрости Цезарио Планта ворвались в доминиканский монастырь, учинив там несусветный переполох.
Братья-доминиканцы серьёзного сопротивления не оказали. Несколько царапин, нанесённых шпагами солдат, быстро остудили пыл самых ретивых защитников монастыря и нагнали такой ужас, что монахи, сбившись в кучу во дворе, словно стадо овец, молча и покорно стояли, переминаясь с ноги на ногу, бормоча про себя проклятия и богохульства.
— Сегодня утром один иезуит привёз сюда очень знатную даму, причём против её воли! Кто желает нам помочь и добровольно как можно быстрее сообщит, где её спрятали? Признание вам, братья-доминиканцы, зачтётся как индульгенция не только за прошлые, но и за будущие грехи. Если же будете упрямиться, то сполна познаете на своём опыте методы святой инквизиции! У нас мало времени, поэтому поспешите! — крикнул громовым голосом барон фон Илов.
Монахи в ответ продолжали молча с тупым выражением на жирных хмурых лицах топтаться на месте.
— Повторяю, братья-доминиканцы, у меня — очень мало времени и каждая лишняя минута, проведённая мной в этом Содоме[236], будет стоить одному из вас жизни! — зловеще добавил барон, начиная терять терпение и пристально вглядываясь в застывшие мрачные лица монахов. — Ну что же, я предупреждал вас! — воскликнул он спустя минуту, пряча в карман камзола свои роскошные, усыпанные алмазами часы, и кивнул своим рейтарам.
Не мешкая, они выволокли из толпы первого попавшегося беднягу и тут же изрубили на куски палашами и широкими валлонскими шпагами. Не теряя времени и не давая опомниться доминиканцам, свирепые ландскнехты схватили ещё одного их собрата, которого постигла та же печальная участь.
— Я скажу! Я знаю, где она! — завопил один из насмерть перепуганных монахов, но прежде чем на него обратили внимание, озверевшие рейтары разделались ещё с двумя несчастными доминиканцами. Наконец громкие вопли монаха были услышаны, и Илов приказал прекратить избиение.
— Вот так бы давно! — процедил сквозь зубы генерал; вахмистр. — Подумать только, сколько мы потеряли времени из-за вашего глупого упрямства!
Два насмерть перепуганных монаха отвели Цезарио Планта и барона в монастырский застенок, где томилась Брунгильда. Войдя в тёмную зловонную нору, заваленную нечистотами, где на охапке гнилой соломы с угрюмым видом сидела дочь герцога, Цезарио Планта от невыносимого смрада брезгливо скорчил свою бульдожью физиономию, а фон Илов, придя в ярость от увиденного, заставил ни в чём не повинных монахов лечь лицами в изгаженный экскрементами пол и, ступая тяжёлыми ботфортами по жирным спинам и упитанным задам доминиканцев, приблизился к Брунгильде и, поклонившись, сказал:
— Ваше высочество, мы пришли освободить вас из рук злоумышленников! — С этими словами он схватил ошеломлённую девушку на руки и тем же путём поспешил к выходу.
Глава XVIII
МЕЧ ПАЛАЧА И КИНЖАЛ УБИЙЦЫ
Оберст имперской армии барон фон Рейнкрафт в последнюю свою ночь перед казнью спал здоровым крепким сном праведника, не теряя драгоценного времени на докучные размышления о пройденном жизненном пути и на пороге вечности не подвергая себя мукам совести. Только с такими железными нервами, как у этого рыцаря, можно было спокойно дрыхнуть в своё удовольствие, находясь, по сути дела, уже по ту сторону Добра и Зла. Правда справедливости ради, стоит заметить, что барон согласно личному распоряжению герцога был заключён в такие роскошные апартаменты и так обслуживался многочисленной челядью, что ему вполне могли позавидовать самые знатные вельможи, находящиеся на свободе. Всё это время накануне казни к его столу прямо из дворцовой кухни доставлялись самые изысканные блюда и лучшие вина из личных запасов герцога. Более того, Валленштейн из уважения к именитому благородному узнику, помня его боевые заслуги перед Католической Лигой, распорядился соорудить на площади перед ратушей роскошный эшафот, на обивку которого не пожалели нового чёрного сукна и бархата. Палач Иеремия Куприк и оба его подручных ради такого случая получили новенькое облачение и амуницию, начиная от красных суконных плащей и балахонов и кончая такими же красными, но кожаными перчатками и башмаками с невероятно высокими, загнутыми вверх носками. Платье же было из синего сукна и состояло из узких, в обтяжку, коротких панталон, длинных, выше колена чулок и короткой куртки, подпоясанной широким красным кожаным ремнём с медной пряжкой. Также было вперёд уплачено за заупокойные мессы, которые должны были служить в течение целого года в кафедральном соборе во имя спасения души беспокойного рыцаря Рупрехта.
236