— Я забираю его, согласно древнему алеманнскому и саксонскому праву, которым пользовались ещё наши доблестные древние предки! — объявила Брунгильда громким, но несколько взволнованным голосом.
— Это какой-то фарс в духе старых немецких шванков[238]! — зло прошипел фельдмаршал Тилли в то время, как стоящий рядом граф цу Паппенгейм с явным одобрением наблюдал за неожиданно разыгравшейся на эшафоте занимательной сценой. — Чёрт меня раздери, чтоб я сдох, — преступник вместо того, чтобы понести заслуженное наказание и лишиться своей головы, прямо с эшафота отправляется на собственную свадьбу, получив, причём, в жёны самую знатную даму герцогства! Непостижимо, что здесь происходит! Безусловно, всё это заранее подстроено!
Герцог пожал плечами.
— Древнее алеманское и саксонское право. Здесь уже ничего не поделаешь, хотя я убеждён, что эта жертва Теклы — напрасна: большего болвана, чем барон фон Рейнкрафт, я ещё не встречал. Можете мне поверить, очень скоро он не преминет влезть в другую, ещё более опасную передрягу. Даже не представляю, чем так пришёлся по душе моей дочери этот рыцарь? Безусловно, он чем-то похож на меня в молодости. Однако в любом случае необходимо спасать нашего несчастного епископа или вы, граф, по-прежнему считаете, что жизнь его преосвященства не стоит головы моего оберста? — с нескрываемой угрозой в голосе задал воистину иезуитский вопрос герцог.
Престарелый фельдмаршал в ответ благоразумно промолчал. Однако Валленштейн быстро спохватился, понимая, что ведёт себя неосторожно и с преувеличенным вниманием стал наблюдать за происходящим на эшафоте. Мужественное лицо герцога при этом выражало понятную озабоченность, но вдруг он круто повернулся к Цезарио Планта и воскликнул:
— Сто чертей! Кажется, они отправляются в замок. Если это так, нам следует их опередить и встретить, как полагается. Вы пойдёте со мной, мессир Планта! — С этими словами он подал условный знак профосу и сказал: — Итак, согласно древнему алеманскому и саксонскому праву, а также в связи с похищением его преосвященства епископа Мегуса, я отменяю казнь барона фон Рейнкрафта с полным восстановлением всех его прав и привилегий, которые он имел будучи на службе в моей армии, и приказываю объявить об этом немедленно!
Брунгильда, больше не сомневающаяся в своём праве, решительно поволокла Рейнкрафта к лестнице, ведущей с эшафота — к свободе и новой счастливой жизни. Профос, заметив условный знак герцога и отбросив в сторону подпиленную шпагу, зычным голосом прокричал:
— Именем Его Католического. Величества Императора Священной Римской империи германской нации, по приказу его высочества герцога Фридландского и Мекленбургского, главнокомандующего имперской армией и войсками Католической Лиги, Адмирала Океанических и Балтийских морей и согласно древнему алеманскому и саксонскому праву, казнь барона Рудольфа Бульдура Рупрехта фон Рейнкрафта, рыцаря Мальтийского ордена, командира полка рейтар и оберста имперской армии, отменяется и вышеупомянутому барону фон Рейнкрафту возвращаются все его звания, титулы, права и привилегии, которые он получил за воинскую доблесть, воюя на стороне Католической Лиги, а также унаследовал от своих доблестных предков!
Снова зазвучали фанфары и загремели барабаны. Толпа, минуту назад жаждущая крови, ликовала, искренне радуясь новому захватывающему зрелищу.
Хуго Хемниц правильно оценил обстановку. Едва на площади появилась карета аббата Кардиа, из которой к огромному удивлению и ужасу вышла дочь герцога, коадъютор, порадовавшись тому, что в монастыре и непосредственно перед самим злодейским убийством настоятеля он и граф Пикколомини были в чёрных балахонах, и теперь проклятые ищейки герцога вряд ли смогут их обнаружить, незаметно сделав тому условный знак, растворился в толпе.
Рейнкрафт вдруг шепнул несколько слов Брунгильде, и та с удивлением взглянула на него, отпустила его огромную руку. Барон не спеша приблизился ко всё ещё не пришедшим в себя от растерянности палачу и патеру Бузенбауму, миролюбивым тоном заметил:
— Мне очень жаль, что я не оправдал ваших надежд и не утолил жажду крови жителей славного города Шверина.
— Рано радуешься, сын мой! Побойся гнева Господня, ведь ты только что стоял на пороге вечности и опять начинаешь творить безобразия, впадая в грех гордыни! — возмущённо сказал доминиканец.
Барон в ответ лишь загадочно усмехнулся. Его огромные красные ручищи опустились на плечи Иеремии Куприна и патера Бузенбаума, а железные пальцы аккуратно нащупали ключицы. Они оба вдруг сильно побледнели и громко вскрикнули — впоследствии оказалось, что у них сломаны ключицы.
238