— Я этого мнения не разделяю, ибо они были язычниками, — сердито сказал капитан Тодоряну. — Язычество необходимо искоренять калёным железом.
Валленштейн промолчал, с нескрываемым любопытством наблюдая за кутерьмой на поле правосудия.
Обычай, который укоренился здесь во времена прихода римских легионеров, затем распространился почти по всей Европе, и вошёл даже в своды германских и славянских законов, так называемых «Правд», неудивительно, что молдавские господари не оспаривали этот странный закон и не отменяли его, ибо всерьёз считали себя потомками и наследниками римских цезарей.
— Забирайте этих мерзавцев и подавитесь ими! — процедил сквозь зубы спэтар, с удовольствием констатировав, что на всех лесных воров грязных бродяжек всё-таки не хватило, нескольких гайдуков палачи успели-таки насадить на колья, и теперь несчастные корчились в страшных муках.
— Спасибо, милая, век не забуду, — бормотал Тома Кинэ, держась обеими руками за развороченную задницу и ковыляя в раскорячку, заботливо поддерживаемый могучей рукой горбатой великанши.
Поравнявшись с Валленштейном, который с изумлением взирал на них, Тома Кинэ, улучив момент, тихо скороговоркой произнёс по-русски:
— Спасибо, ваша милость, век не забуду. Храни вас Бог. За мной тоже не пропадёт... — однако, получив увесистый подзатыльник, он был сильной рукой увлечён дальше.
Валленштейн, оглянувшись, с высоты своего седла увидел, что другие «невесты-девственницы» угоняют свою добычу, словно татары ясырь за Перекоп, только головой покачал и, тронув шпорами коня, двинулся к саням епископа. Его преосвященство спокойно, с каким-то холодным любопытством взирал на происходящее. Он подозрительно посмотрел на рыцаря и сказал:
— Безусловно, кто-то предупредил этих... хм... девственниц. Любопытно, кто же такой добросердечный?
— Это сделал я, — спокойно признался Валленштейн.
— Выразить обычными словами это трудно, — вздохнул епископ, — однако, возможно, ты был прав, сын мой. Врага иногда можно и нужно прощать, падшим полагается оказывать милость, тем более, что милосердие самого Господа Бога бесконечно. Но запомни, сын мой, — чем ничтожнее враг, тем он опаснее.
На Господарском холме гостей встретили сухо и подчёркнуто официально, но полагавшиеся почести как посланникам оберштатгальтера Венгрии, а значит, и самого императора Священной Римской империи, были оказаны. Впрочем, молдавского господаря больше интересовали отношения с Речью Посполитой, как со своим непосредственным северным соседом, поэтому, когда Арон-Воевода узнал, что в миссии епископа Пазмани заинтересован сам польский король Сигизмунд III, лёд был сломан.
Впечатление, которое произвела на епископа и его спутников резиденция молдавских господарей, заново отстроенная после перенесения столицы в Сучаву, трудно описать. Княжеский дворец имел форму подковы с внутренней двухъярусной галереей готических стрельчатых окон. Полы во всех палатах, как в античных храмах, были выложены мозаикой, представляли собой настоящие шедевры изобразительного искусства, стены обтянуты красным, синим, зелёным и белым венецианским бархатом, украшенным богатой вышивкой из золота и жемчуга, а на некоторых стенах красовались гобелены. Множество мраморных столов с различными драгоценными безделушками на них обязательно гармонировали с цветом стен. Дворец блистал удивительной чистотой, и епископ Пазмани невольно сравнил его с Лувром, где ему приходилось бывать и при воспоминании о котором он почти наяву начинал ощущать отвратительный запах гниющих нечистот во внутреннем дворе этой резиденции французских королей. Правда, княжеский дворец в роскоши явно уступал Пражскому замку в Градчанах или Вальядолиду, но иезуит не ожидал ничего подобного увидеть в захолустном вассальном княжестве Оттоманской Порты на самой окраине христианского мира.
Молдавские вельможи, все эти ворники, вистерники, вэтафы, вэтэманы, ключери, пахарники, включая великого логофета[69] и великого армаша, да и сам господарь с неподдельным интересом смотрели на немецких рейтар, которыми командовал Валленштейн. В отличие от казаков, не дававших покоя Блистательной Порте, в Крымском ханстве о германских ландскнехтах[70] и рейтарах в Молдавском княжестве знали больше понаслышке.
Господарь старался вести осторожную политику по отношению к немцам и полякам, прекрасно зная, что Священная Римская империя — злейший враг турок, а Молдавия, Мунтения, Болгария, да и большая часть Венгрии — вассалы султана. Молдавские вельможи, ещё помня о подавлении восстания Ионы Лютого в 1574 году, надеялись, что Арон-Воевода не даст втянуть себя в авантюру, выгодную Рудольфу II, его оберштатгальтеру в Венгрии и польскому королю Сигизмунду III. Выступать против грозных осман очень опасно: можно получить вместе с султанским фирманом[71] не только специальный шёлковый шнурок для удушения, что означало смену очередного господаря, но и прямую оккупацию страны алчными и жестокими башибузуками[72]. Уж лучше зависеть от султана, чем якшаться с глупыми, вечно полупьяными германцами и гоноровитыми польскими шляхтичами. Османы были сильнее своих соседей. Фактически граница Османской империи проходила немногим севернее так называемой Цара Фаджилор, то есть Буковины, соприкасаясь с границей Речи Посполитой, а также с границей Священной Римской империи в Венгрии и дальше на Балканах вплоть до Адриатического моря и владений Венецианской республики[73]. И хотя постоянная угроза получения султанского фирмана вместе с шёлковой удавкой сильно тяготила Арона-Воеводу — как, впрочем, всех его предшественников, удушенных в собственных покоях султанскими посланниками, — ему приходилось терпеть и из двух зол выбирать меньшее, дожидаясь удобного случая, который помог бы освободиться от султанского ярма. Господарь хотел бы получить полную независимость от ненавистных турок за счёт северных соседей, но так, чтобы наблюдать за их борьбой со стороны. Он втайне мечтал о том, чтобы Порта[74] со своими союзниками и вассалами и империя австрийских Габсбургов с Польшей так измотали бы себя в этой жестокой борьбе, что позволило бы ему, Арону-Воеводе превратить Молдавское княжество в могучую империю и тем самым повернуть европейскую историю в другую сторону. Молдавскому господарю, считавшему себя потомком римских цезарей, мерещились скипетр и держава, пурпурная мантия и венец римских императоров. Но пока — увы! — он должен довольствоваться буздуганом молдавского господаря, оставаясь вассальным правителем захолустного северо-балканского княжества.
69
70
72
73
74