Епископ и баронесса были на седьмом небе от радости, что Провидение так неожиданно ниспослало на строптивого рыцаря покладистость и благочестие. Однако истинная причина его поступка была гораздо прозаичнее. Когда замок уснул в ранних зимних сумерках, а Ингрид, ставшая сиделкой при выздоравливающем рыцаре, расположилась с рукоделием в его покоях и тихим приятным голосом напевала нескончаемо длинные шведские песни о древних богах и героях, Валленштейну захотелось хлебнуть доброго вина. В последнее время он сильно пристрастился к нему, объясняя это тем, что вино не просто веселит душу и сердце, сокращая запасы винных подвалов баронессы, но и восстанавливает силы, а это ему так необходимо. Иногда за день он умудрялся выпить две дюжины бутылок, хотя Ингрид, видя как Валленштейн, откупорив очередную бутылку, жадно приложился к горлышку, сказала с горечью:
— Немногие католические прелаты могут похвалиться тем, что вас перепьют, ваша милость, хотя больших пропойц, пожалуй, не найти на всём белом свете.
— А разве лютеранские[107] попы меньше пьют? — несказанно удивился Валленштейн.
— Пожалуй, гораздо меньше, ведь они большие ханжи и скряги, — серьёзно подтвердила Ингрид.
— Какая разница, на каком языке петь псалмы и каким образом причащаться, но, пожалуй, мне и в самом деле следовало бы родиться католиком. Греши, сколько влезет — пьянствуй, обжирайся до рвоты, блуди, но только не забудь вовремя исповедоваться у первого попавшегося католического монаха, такого же пьяницы и прелюбодея, как и ты, и всё готово — ты очередной раз спасён. Очень удобная религия, и, я думаю, что моё будущее стоит мессы[108].
— Вы правы, ваша милость, — усмехнулась Ингрид. — На мой взгляд, католические попы — более подходящая компания для настоящего рыцаря, чем протестантские ханжи с их унылыми, постными лицами.
— Итак, решено, пора становиться добрым католиком, — обрадовался Валленштейн, — ибо я привык открыто и честно предаваться различным порокам.
На следующий день Валленштейна, который лишь с трудом мог самостоятельно передвигаться, торжественно крестили прямо в его роскошной спальне. Муцио Вителески утверждал, что дорога в собор даже в карете для его пациента — слишком опасна.
Радостно возбуждённый епископ Пазмани лично провёл обряд крещения. В честь этого события в замке был устроен торжественный обед, на который были приглашены все имеющиеся в наличии представители католического духовенства.
Валленштейн превзошёл самого себя и продолжал заниматься возлиянием даже тогда, когда большинство участников торжества оказались под столами. Только Муцио Вителески, епископ Пазмани и барон Илов оказались крепче других и угомонились лишь к утру, рухнув раскрасневшимися мордами в блюда, стоящие на столе. Вероятно, Валленштейну так понравилась возможность безнаказанно предаваться пороку, что он впал в тяжёлый запой.
Встревоженная не на шутку баронесса вынуждена была обратиться за советом к епископу Пазмани, который решил лично прочитать ему нравоучительную проповедь. Беседа длилась довольно долго, к ней присоединился и Муцио Вителески. Когда же баронесса осмелилась прервать воспитательную беседу отцов-иезуитов и послала к ним горничную с приглашением на обед, то последняя с изумлением увидела следующую картину: епископ Пазмани, професс ордена иезуитов Вителески и сам погрязший в гнусном пороке рыцарь сидели за столом, сплошь заставленным бутылками. На залитом вином роскошном мавританском ковре валялась почти дюжина пустых бутылок. Слуга же, растянувшись во весь рост на хозяйской кровати, храпел во всю мочь.
Рыцарь, епископ и професс же, обнявшись, пытались петь нестройными голосами, им довольно удачно подпевала Ингрид — единственный трезвый человек во всей этой компании:
После этого случая баронесса с большим опасением приглашала католических прелатов для бесед с доблестным рыцарем. Однако последний полюбил эти душеспасительные беседы, обнаружив, что католические монахи и прелаты — оригинальные собеседники и, главное, — отличные собутыльники, знающие толк в добром вине.
— Чем больше пьёшь, тем более трезвеешь. In vino veritas![110] Содержимое одной бутылки затуманивает мозги, а содержимое полудюжины бутылок их прочищает, и это знают только отцы-иезуиты, — не уставал повторять Валленштейн.
107
108