Когда войска герцога Штайермарка миновали роковой для турок холм, у обочины дороги, ведущей на Ястребарско, все солдаты и офицеры увидели колья с насаженными на них скрюченными в агонии трупами двух генуэзских ренегатов.
Венеция и её могучие союзники почти четыре года не могли взять опорную базу пиратов и очистить Адриатику от них раз и навсегда. Только когда армия герцога 29 сентября 1617 года подошла к Градиске д’Исонцо, то дело, наконец, сдвинулось с мёртвой точки, но отнюдь не благодаря военному гению новоиспечённого короля Чехии, и тем более не доблести его солдат и офицеров: ускоки, будучи подданными герцога Фердинанда фон Штайермарка, рассчитывали на благородство и справедливость владетеля Штирии, Каринтии и Крайны, сами открыли ворота крепости. Подвиги ускоков на море снискали им заслуженную славу и уважение тех, кто ненавидел турок и боролся за освобождение христианских народов от османского ига. Правда, за ускоками числились некоторые грехи, в частности, взятие Зары, но прошло оно почти бескровно, и ускоки могли надеяться на справедливое правосудие со стороны своего владетеля, который твёрдо им обещал «справедливость и прощение», если гарнизон Градиски не окажет сопротивления и откроет перед ним ворота.
Адмирал Мертич принял решение сдаться на милость герцога и, как его не отговаривал Хильденбрандт, упрямый серб оставался непоколебим.
— Герцог дал слово рыцаря, и я не вижу причины не доверять его высочеству, — сказал главарь ускоков.
— Запомни, адмирал, монархи, как и другие высокие владетельные особы, живут по иным законам, чем мы, простые смертные, они подходят ко всему со своей меркой, — настойчиво объяснял ему барон.
— Ты стал слишком подозрительным после того, как побывал в турецком рабстве, и, вероятно, разучился отличать благородных христианских монархов от коварных басурман. Я отлично знаю, что турки могут обмануть, чтобы из этого извлечь выгоду, но настоящий христианин, если он к тому же настоящий рыцарь — никогда! — резко заявил Вук Мертич. — Впрочем, если ты так опасаешься подвоха, можешь тайком покинуть крепость ещё до того, как я прикажу открыть ворота перед его высочеством герцогом.
— Ты хотел сказать: до того, как сдашься, — поправил его барон. — Кстати, ты, возможно, забыл, что именно христиане упекли тебя в турецкое рабство.
Послушай, Одиссей, — с угрозой процедил сквозь зубы Мертич. — Хотя мы с тобой и давние побратимы, давшие клятву верности береговому братству, но ты должен знать, что всему есть границы. Ты, видно, настолько уверен в своих подозрениях и в умении владеть оружием, что просто открыто бросаешь мне вызов! Что ж, я готов скрестить с тобой клинки хоть сию минуту. Изволь достать свою шпагу! — с этими словами Вук Мертич обнажил клинок турецкой сабли.
Барон фон Хильденбрандт даже не пошевелился и лишь с укоризной поглядел на побратима единственным глазом и молвил:
— Вооружённый шпагой, я буду иметь преимущество в данный момент. Однако нам торопиться некуда, ибо за убийством одного из нас дело не станет. Клянусь бородой императора Фридриха I Барбароссы[130], к твоей смерти я буду непричастен. Судя по всему, довольно скоро этим займётся его высочество герцог Штайермарк. Прощай. Когда окажешься на дыбе, вспомни наш последний разговор. — Хильденбрандт хотел ещё что-то добавить, но только с безнадёжным видом махнул рукой и, резко повернувшись, направился к двери.
— Минутку, — остановил его адмирал Мертич. — Ты намереваешься в одиночку покинуть Градиску или собираешься прихватить с собой баронессу с дочерью?
Барон мгновенно обернулся к адмиралу Мертичу.
— О чём это ты? — спросил он ледяным тоном.
— Разумеется, о сокровищах нашего братства — дублонах, скудо, неаполитанских реалах, сицилийских унциях и прочих золотых монетах на сумму в почти четыре миллиона цехинов и о месте их хранения, которое теперь мы знаем оба, — вкрадчивым голосом сказал адмирал.
130