— Видел Черняева?
— Передал, как вы сказали!
Я прибавляю шаг, и мы быстро спускаемся с обрыва, идём по пологой долине и, наконец, подходим к реке. К той самой, от которой мы когда-то цепью пошли на деревню |о которой сказано: «И ель сквозь иней зеленеет, и речка подо льдом блестит!»|.
Русло реки засыпано снегом. Прозрачного льда не видно совсем. По узкому мостику [узким мосткам] перебираемся на другую сторону. Это наш, так сказать, пограничный рубеж. Мы можем его перейти только с разрешения начальства. Перешагнул его однажды самовольно Черняев и тут же получил соответствующий срок. Мы отгорожены от остального живого мира двумя узкими бревнами с перекладиной.
Смотрю вперёд — знакомые места! Вот наша старая траншея, чуть дальше кусты, на склоне бугра зеленые сосны, а там за бугром открытое снежное поле. За полем в ложбине небольшая деревушка.[82]
В избе сильно натоплено, накурено и кисло пахнет. В спёртом воздухе чувствуется бензиновый запах коптилки. У нас хоть снаряды, снег и мороз, но воздух чистый и полезный для организма! Как они здесь сидят? Чем они здесь дышат?
У стола на лавке сидит комбат в новой меховой безрукавке. Он шибко занят: смотрит на себя в зеркало. Не понимаю только, чего он смотрит в зеркало и улыбается сам себе.
Фамилию комбата я не знаю. Сам он не называется. Может, фамилия у него звучит неприлично? Ведь бывают такие фамилии? А мне спрашивать у него нет никакой охоты. Комбат и комбат! Ко мне он тоже обращается на «Ты». То «ты»! То «лейтенант»!
Он срочно вызвал меня к себе. Я вошёл, а он сидит перед зеркалом и ковыряет болячку. Входишь в избу и никак не поймёшь, вызвали тебя по делу или так, от скуки.
Посередине избы горит железная печь. Русская, деревенская, на половину избы, почему-то не топиться. В ней что-нибудь неисправно? Под у печки на месте. Дымоход совершенно цел. А эта железная горит и дымит. Может дрова экономят?
Комбат посмотрел на меня через зеркало. Головы назад не поворачивает, оттянул верхнюю губу двумя пальцами, рассматривает новый прыщ и говорит:
— Ты, лейтенант, чем-то всё время недоволен. Уважения к старшим по званию и патриотизма у тебя нет.
— Если сказать точнее, подхалимства и угодничества, — добавляю я и продолжаю: — Выходит те, кто сидит у нас за спиной и есть истинные патриоты? А мы, окопники, так, ненадёжный народ, мусор и сброд!
— Ну ты уже загнул, того!
— |Я режу правду в глаза.| То, что вижу, о том и говорю! Дальше передовой меня не пошлют. Мне нечего бояться. Война держится на нас. И ты, комбат, и другие об этом прекрасно знаете. Только признаваться никак не хотите!
— Всё это так! Но о тебе складывается мнение.
— Мне всё равно. У меня дорога одна!
— Я тебя вызвал вот почему: дивизия получила приказ! Сегодня ночью приказано сдать позиции!
При этом он опять поскреб ногтём верхнюю губу.
— Мы отходим в район деревни Новинки.[83] Тебя будет менять вторая рота первого батальона стрелковой дивизии.
Наконец, он кладет зеркало на стол, поворачивается ко мне и добавляет:
— Вернёшься к себе, до начала смены своим солдатам ничего не говори! Мало ли что! Сейчас придёт твой сменщик, тоже командир роты. Отправляйся с ним к себе и покажи передний край. Уточните огневые точки, сектора обстрела и сведения о противнике! В дивизии предупредили, чтобы смена прошла без шороха. Тебе всё понятно, что я говорю? Чего молчишь?
— Всё ясно, чего говорить!
— У меня всё! Можешь идти!
Я вышел на свежий воздух, сел на ступеньки крыльца, достал кисет, оторвал кусок газетной бумаги, насыпал махорку, свернул цыгарку и закурил. Вскоре явился мой сменьщик и я повёл его на передок. У мостков через речку нас догнал его мл. лейтенант, командир взвода.
Я показал им траншею, стрелковые ячейки, пулемётную позицию, сектора обстрела и передний край.
— А что это за колышки? — спросил меня командир роты.
— Эти колышки обозначают не только сектора обстрела, но и прицельные точки для каждого солдата, когда он стоит на посту. Если он увидел в створе двух колышков немца, он обязан его поразить. Ему не |последует от командиров команда «Огонь!»| надо подавать команду, куда стрелять. Он должен целиться и стрелять самостоятельно. Он должен бить по цели, а не палить куда попало. Здесь по колышкам всё видно. Потом можно точно определить. Кто стрелял? Кто попал? А кто дал при выстреле промах. Убили немца и каждый потом орёт до хрипоты, что это он немца выстрелом срезал. Колышки всё покажут. Я могу с разных мест по колышкам определить, кто куда стрелял.