Его тоже начинал захватывать азарт. Если от тебя кто-то убегает, то всегда появляется стремление его догнать, это в природе всех хищных тварей. Страх жертвы, бывает, провоцирует и достаточно осторожного хищника. Впрочем, в голове адмирал держал припомнившийся ему эпизод из Первой мировой, когда пара черноморских эсминцев навела на «Императрицу Екатерину» соблазнившийся легкой добычей «Гебен» – до сих пор, кстати говоря, плавающий. Эх, если бы в свое время не перетопили Черноморский флот, свой флот, выстроенный на народные копейки, может, все бы иначе повернулось... Говорят, и Балтийский пытались, только у Троцкого повода не нашлось.
Через три часа погони, уведшей сцепленные невидимыми трассами отражающихся от металла электрических волн корабли на восемьдесят миль к осту, с мостиков линейного крейсера, вырвавшегося еще кабельтовых на тридцать вперед, что-то начали различать. Мощные линзы ночного визира, синхронно связанные с многочисленной оптикой дальномеров, начали проецировать на чуть-чуть более серый восточный горизонт буквально по миллиметру выползающую из него тень.
– Прожекторами? – вопросительно повел бровями огневержец местного значения.
– Нет... Не стоит, – Москаленко покачал головой. Его не оставляло чувство, будто что-то здесь не то.
– Широ-окий... Дли-инный...
Пост ночного визира находился прямо перед боевой рубкой, и при желании, приподнявшись на цыпочки, можно было разглядеть согнувшуюся над окулярами мокрую спину наблюдателя. Два часа назад Чурило выбрал его из сигнальщиков, как имеющего самый темный оттенок карего цвета глаз, и заставил все это время просидеть с открытыми глазами в затемненной каюте неподалеку. По популярному поверью, чем темнее глаза у человека, тем лучше он видит в темноте. Никто не знал, правда это или нет, – но здесь был не тот случай, чтобы устраивать эксперименты. Еще помогали, говорят, кислое, сладкое и красный цвет. Красный цвет на корабле был, в фотолаборатории, но от нее до визира нужно было добираться минут, по крайней мере, десять, что лишало идею смысла.
– О-очень длинный... На корме что-то круглое... Мачта громадная, но не башня...
Темнота впереди вдруг сменилась часто захлопавшими вспышками. Сбоку ахнули, у Москаленко самого в груди екнуло так, что чуть не пробило грудину изнутри. «Vasa incognita»[107], видимо, понял, что терять ему нечего, и шарахнул из всего, что имелось на борту.
– Лево сорок!
Командир крейсера, первым понявший, что сейчас будет, закрыл ладонями лицо, одновременно плотно зажмурившись и отвернувшись. Далеко между «Кронштадтом» и стрелявшим с треском лопнули шары осветительных снарядов и достаточно быстро погасли, снова замененные темнотой, теперь гораздо более непроницаемой. Большие недолеты, странно. Разомкнув веки, он увидел вокруг себя пытающихся проморгаться, трущих глаза руками людей – зажмуриться успели вовсе не все. Корабль тяжко разворачивался влево, даже на таком ходу и в относительно спокойном море его маневренность могла бы быть и получше. Впрочем, с «Советским Союзом» дело обстояло вовсе худо, так что надо было радоваться за то, что есть.
Они «открывали углы "А"», как говорят англичане, то есть приводили цель в зону действия всей главной артиллерии. Предупредительно подняв руку, Москаленко остановил готового задать вопрос артиллериста, повернулся к связисту.
– Теплосвязью достанем до начальства?
– Так точно, товарищ командир, пока достанем.
– Передать: «Крупный пассажирский лайнер. Затемнен. Вооружен. Прошу указаний». Как там на визире, что скажут?
От рубки до визира можно было, в принципе, докричаться через стекло – но проще было воспользоваться телефоном. Тысячи километров обрезанных проводов не зря тянули через посты и отсеки, связь на «Кронштадте» была налажена отлично.
– Две трубы, чуть наклоненные, две мачты. Две стрелы или что-то подобное почти рядом друг с другом на юте.
– «Амстердам»?
– Такого быть не может. Но похож.
– Передача с «Союза». Огонь не открывать.
– Очень похож на «Амстердам», очень. Как там, «если что-то похоже на утку, двигается как утка и крякает как утка, так значит это утка и есть». Так?
– Так. Но тогда нам нужно что-то быстро разбить. Или сломать. Или выкинуть за борт. Меня очень нервирует такое везение. В природе такого не бывает.
– Да-а-а... Меня, признаться, тоже. Кто как думает, он порожний идет или груженый?
– Шел на запад, значит порожний.
– Тогда еще ничего. Я имею в виду, тогда попроще цель получается, не такой торт со свечками.
– Чем он по нам стрелял, этот торт?
– Семьдесят шесть мэ-мэ, я полагаю. Пять миль – и недолетом...
– Сигналит...
– А?
– Сигналит, говорю. Как в прошлый раз. Как будто год назад это было.
– Что сигналит?
– Как обычно. «Назовите себя». Далось им это...
– У этого, во всяком случае, капитан не мандражирует. Рацией пользоваться не стесняется. Сколько, интересно, боеприпасов пойдет, чтобы такое великолепие утопить?
– До хрена.
– А топить сам себя он не будет. А если будет, то займет это часов шесть.
– А к этому времени здесь будет не протолкнуться, согласен. Что там «Союз»?
– Подходит. Прожектора включил. Нет, выключил.
Линкор, видимо, просто привлек к себе внимание, разразившись длинной серией вспышек сигнального прожектора. В ответ снова тонко хлопнуло несколько пушек, разрывов даже не было видно.